Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 6

А теперь кража кристалла. Четыре удара, разнесённых по времени и географии, но нанесённых одной рукой. Кто-то годами содержал менталиста, по крайней мере Магистра, а скорее даже Архимагистра, снабжал его штучными артефактами, перебрасывал через океан и зачищал следы после каждой операции. От таких раскладов у меня скулы сводило от злости, а расследование, между тем, упёрлось: физический след оборвался в Буэнос-Айресе, менталист невидим для сенсоров, Дэвис — жертва, а не пособник. Поблагодарив Мари-Луиз, я пообещал вернуться, когда появятся зацепки, и вышел.

Зацепка нашлась через два часа, и принёс её человек, от которого этого ожидаешь в последнюю очередь.

Я собрал в гостевой резиденции тех, кому доверял: Василису, Синеуса, Федота и Курта Нойманна. Прусский инженер с самого прибытия в Детройт выполнял технические задачи без лишних разговоров: ходил по литейным дворам, составлял каталоги, и производил впечатление человека, которому главное, чтобы работа была сделана добротно. Из всей делегации Курт менее всего походил на разведчика, и именно поэтому замечал то, мимо чего остальные проходили.

Я пересказал всё, что вытянул из Хранительницы. Федот мрачнел по мере рассказа, сжимая и разжимая кулак. Василиса прикусила нижнюю губу и вычерчивала ногтем невидимые линии на подлокотнике кресла, что делала всегда, когда складывала данные в голове. Синеус подпирал стену спиной, неподвижный, как тень.

Когда я замолчал, никто не заговорил. Каждый переваривал услышанное.

— Ваша Светлость, — подал голос Нойманн. Говорил он негромко, с обычной своей педантичной размеренностью, словно докладывал о калибровке станка. — Вы сказали, что магические сенсоры не зафиксировали водителя. То есть на нём был артефакт против магического наблюдения, верно?

— Верно.

— От магии такой спрячет, да, а от стеклянной линзы и куска кремния в матрице, — Курт чуть развёл руками, — вряд ли. Алые Витязи же привезли с собой не только электронные системы связи, но и наблюдения. Камеры развесили по всему городу, в том числе у портальной станции. После победы Витязи ушли, а оборудование оставили.

Ещё бы, это было бы дурным политическим жестом после совместного боя.

Инженер выдержал паузу и добавил:

— Камеры до сих пор работают. Записи хранятся локально.

Я поднял голову. Холера, как же я сам не сообразил!

Федот уставился на Курта так, будто тот вытянул из рукава козырного туза, а Синеус впервые оторвался от стены.

— Курт, бери местных техников и снимайте записи за нужный промежуток, — распорядился я. — Федот, обеспечь охрану. Василиса, свяжись с Хранительницей и запроси допуск к помещению портальной станции.

Операция растянулась на два часа. Запись оказалась зернистой, с низким разрешением, но хотя бы цветной, потому что оборудование Витязей рассчитывалось на тактическое применение, а не на криминалистическую съёмку. Курт провозился больше часа, перебирая файлы и сверяя временны́е метки.

Мы стояли над экраном вчетвером, когда он нашёл нужный фрагмент.

Микроавтобус Дэвиса подъезжал к грузовому терминалу портальной станции. Камера ухватила водительское окно под углом, и в течение нескольких секунд в кадре мелькнуло лицо. Мужчина восточной внешности, худощавый, с рассечением на виске.

Курт остановил кадр и увеличил изображение. Лицо заполнило экран: скуластое, с глубоко посаженными глазами, тёмные короткие волосы. На вид лет тридцать пять-сорок. У висков белели застарелые ожоги, уже затянувшиеся кожей, характерные следы от ментальных артефактов-усилителей. Не свежие, а годами нажитые. Этот человек пользовался усилителями регулярно и долго.

Я обвёл взглядом присутствующих.

— Кто-нибудь знает это лицо?

Василиса покачала головой, Федот тоже. Синеус рассматривал изображение дольше остальных, прищурившись, наклонив голову набок, но в итоге тоже отступил. Один из детройтских техников проверил по базе и подтвердил: не гражданин, в реестрах Бастиона не значится.

Я распорядился снять копии для Мари-Луиз, для Коршунова и для собственного архива. Лицо вора, лицо менталиста, который, вероятно, стоял за гибелью Потёмкина и де Понтиака. Заказчика я пока не знал, зато знал исполнителя. Рано или поздно этот человек всплывёт, и когда это случится, я буду готов.

Детройтская ночь встретила меня сыростью и ветром с озера Эри, но после ледяного ада, который Абсолют обрушивал на город больше недели, когда плевок замерзал на лету, а трубы лопались внутри отапливаемых зданий, обычная июньская прохлада ощущалась как тёплая ванна.

Синеуса я отыскал на крыше гостевой резиденции, куда мы вернулись с окончанием осады. Брат устроился на парапете, свесив ноги наружу, и глядел на город. Огни Детройта горели неровно: часть кварталов оставалась тёмной, часть мигала аварийными генераторами, и над заводским районом, превращённым в руины прорывом Хлада, стояло оранжевое зарево сварочных работ. Ремонтные бригады не останавливались ни на час.

Услышав мои шаги, он обернулся. Длинные тёмные волосы, убранные за уши, прятали часть лица, и в темноте выражение его читалось плохо. Он не поднялся и не повернулся целиком, только подвинулся, освободив место рядом.

Я сел на парапет. Ноги повисли над тремя этажами пустоты, снизу тянуло холодом от мостовой, и минуту мы оба молчали. За тысячу лет накопилось столько всего, что начать с чего-то одного казалось невозможным, поэтому каждый ждал, пока заговорит другой. Синеус теребил край воротника рубашки, и я заметил, что руки у него больше не тряслись, как утром: только пальцы двигались нервно и быстро, привычка, которую он таскал с собой из прошлой жизни. В детстве Синеус вечно что-нибудь крутил в ладонях — камешек, щепку, обрывок кожаного ремешка. Мать говорила, что это признак беспокойного ума. Отец — что признак будущего воина. Правы оказались оба.

— Расскажи мне всё, — попросил я негромко. — С самого начала — с Пскова.

Слух настиг Авксентия Мамонтовича на суздальской ярмарке в среду, между бочонком мёда и лотком с отменными пирогами.

Ярмарочный день выдался шумным. Торговые ряды вдоль Кремлёвской стены забиты до отказа: бабы торговали молоком и творогом, мужики сбывали дрова и сено, коробейники раскладывали свёртки ситца и кожаные ремни, а в дальнем конце, где площадь переходила в грязный пустырь, какой-то цыган продавал хромую кобылу и божился, что она рысью обгонит любого жеребца. Авксентий Мамонтович пробирался через толпу, раздвигая людей пузом и локтями, и разыскивал купца Зиновьева, который обещал привезти калужскую водку по старой цене.

Зиновьева он нашёл у палатки с рыбой. Купец, сухощавый мужик с хитрющими глазами и аккуратно подстриженной бородкой, торговал осетриной, привезённой откуда-то с Астрахани, и одновременно пересказывал соседу-лавочнику новости, от которых у Шубина зашевелились волоски на загривке.

— Мой кум Тарасов, — говорил Зиновьев, заворачивая рыбину в промасленную бумагу, — три дня назад воротился из Нового Амстердама. Он там торгует сукном с тамошними голландцами. Так вот, Тарасов рассказал, что от Детройта осталось одно название. Тварь вылезла из портала ростом с колокольню, о шести головах, и каждая голова плюётся льдом, который не тает. Весь город под коркой, людей замораживало прямо на улицах, стоят, говорят, как статуи. А русский князь, — Зиновьев понизил голос и осмотрелся, — полез на неё верхом на каменном змее. Змей, говорят, проглотил тварь, а тварь проглотила змея, оба рухнули, и князя завалило. Три дня откапывали, а когда откопали — он уже синий был, насквозь. Тарасов, правда, сам не видел, ему пруссак один рассказывал, а тому — француз из Детройта, но француз божился.

— Мёртв? — переспросил лавочник, вытаращив глаза.

— А ты попробуй живым быть, когда тебя льдом насквозь прохватило, — Зиновьев пожал плечами и принялся за следующую рыбину. — Бздых там вылез лютый, сам понимаешь. Против такой твари не выстоишь.