После брака. Не предают любя (СИ) - Томченко Анна - Страница 37

Рука дрогнула, и я уронила записку обратно в пакет.

– Надо же. Надо же. – Хмыкнул Илюха, подходя ко мне и забирая у курьера корзину с фруктами. – Благодарю, молодой человек.

Курьер быстро кивнул и скрылся в лифте. Илья медленно закрыл дверь и посмотрел на меня в упор.

– Однако, это правильно. Хоть я не совсем понимаю формат. – Произнёс сын и цокнул языком. – Пойду перемою фрукты. – шепнул он и, аккуратно вытащив у меня из сведённых пальцев пакет с лекарствами, хмыкнул, охнул и потом цокнул языком.

Вот что за Ворошилов человек: то рычит, бросается, приказывает, то не переступает проведённую черту.

Мне казалось это настолько нелогичным, что я подозревала у него биполярку. Но потом пыталась все-таки облечь в какое-либо понимание все его поведение, что у него что-то не получается, вызывает агрессию и злость. Своё слово не нарушает, потому что он как раз-таки это слово и дал.

Я все равно путалась в его кодексе морали и чести.

Ближе к полуночи Макс уснул крепким, бестемпературный сном. Таким, что начал раскидывать в разные стороны одеяла и сбрасывать подушки. Кристина за этим наблюдала, периодически заглядывая к нам, и качала головой.

А у меня, как червячок, внутри сидело то, что в этой истории есть какой-то подтекст.

Я, нахмурившись, встала и вышла из спальни. Заглянула к дочери.

– Присмотри, пожалуйста. Я выйду на улицу, перепаркую машину.

Кристина вскинула брови и глазами так интересно сверкнула, намекая мне на то, что она, конечно, сделает вид, что поверила, но по факту захочет подробностей.

Я не стала заходить к Илюхе, потому что знала, что он уже спит. Поэтому просто юркнула в прихожую, накинула на плечи короткую куртку дочери, вступила в кеды и вышла в подъезд. Проехалась в лифте и, оказавшись на улице, под потоками южного ветра, который все равно к ночи становился прохладным, обвела взглядом парковку. Машина Ворошилова стояла в отдалении от подъезда, а возле машины стоял собственно сам Ворошилов, который нервно и дёргано дербанил пачку с табаком. Я цокнула языком. Мой взгляд заставил Арса дёрнуться, и он посмотрел на меня в упор, хмыкнул, сдавил пачку в ладони и отшвырнул в сторону мусорки.

Медленный, уверенный шаг. На Ворошилове были низко сидящие джинсы, футболка и кожаная куртка. Приблизившись к повороту в сторону подъезда, Ворошилов застыл, видимо ожидая того, что я спущусь с крыльца и подойду. Либо не желая переходить какую-то, только им установленную границу.

– Что с ним? – Бросил холодно сквозь расстояние.

Я медленно спустилась, пожала плечами.

– Температурит. Днём ездили прокапываться.

Арс облизал губы, закусил их. Провёл костяшками пальцев по подбородку, словно бы растирая его. От него остро пахло сигаретным дымом и опять-таки ментолом. Подозреваю, что сидел в машине, поэтому одежда успела пропитаться, волосы успели пропитаться, и, скорее всего, на кончиках пальцев будет вкус сигарет.

Я тряхнула головой и поджала губы.

Он ведь знал, что я не люблю. Он ведь понимал, что это ненормально.

– Зачем ты хочешь с ним познакомиться?

– Потому что это мой сын. Потому что я считаю, что лучше меня его никто не воспитает. Потому что я считаю, что у ребёнка должна быть полная семья.

– У тебя все кому-то чего-то должны. Но при этом ты никогда не говоришь о большем.

Я не хотела вывести его на откровения. Мне не нужны были никакие признания. Я просто пыталась понять его логику.

“Мне нужно, мне надо” – но ничего более.

Ворошилов сузил глаза, впиваясь в меня взглядом. Покачал головой.

– А ты что хочешь услышать?

– Не знаю. – Отступила назад, выдернула волосы из-под капюшона. – Может быть что-то помимо необходимости, какого-то долга, нужности. Мне кажется, ребёнок – это немножко не тот момент, когда надо давить на то, что здесь имеет место благородство, правильность, какая-то мораль.

– А на что ты хочешь, чтобы я давил?

– Я не хочу, чтобы ты ни на что не давил. – Честно произнесла и всмотрелась в тёмные глаза.

У Ворошилова синяки рассасывались очень быстро. Только шовчики остались.

Арс перетряхнул плечами и поправил куртку.

– Ты мне объясни просто: какими с тобой я должен терминами изъясняться.

– Догадайся сам. Ты же умный. Ты же такой крутой адвокат, что можешь по щелчку пальцев отобрать у меня ребёнка.

Рык утробный, низкий, гулкий, вибрирующий. И все это у него из груди.

– Может быть, когда ты начинаешь задавать вопросы и пытаешься договориться по поводу ребёнка – не стоит манипулировать, угрожать и требовать. А может быть, стоит просто сказать что-то очень безумно важное и нужное. Хотя бы то, что ребёнок может оценить, понять. Ему четыре с небольшим. Он осознает, что мама его любит, когда крепко обнимает, целует и кашку ему без комочков с утра варит. Он оценивает, что мама его любит, когда разрешает по полтора часа заплывать в ванной. Он оценивает то, что брат с сестрой его любят, когда целуют каждый вечер на ночь. Но ему абсолютно не оценить понятие долга, нужности и необходимости.

– Ах, ты мне тонко пытаешься намекнуть на то, что я такой своеобразный чудак, мудак, который не может произнести слов любви?

– Да я тебе уже не намекаю, Арс. Я тебе прямым текстом говорю, что те термины, которыми ты пользуешься в отношении ребёнка – это унизительно. Ты бы мог просто сказать: я его люблю – тогда бы дело спорилось намного быстрее.

И после этой фразы Арс изменился в лице: скулы заострились, а в глазах появился какой-то хищный, нечеловеческий блеск, словно бы рядом со мной находился раненый и от этого более опасный хищник.

– О любви ты хочешь, чтобы я говорил? Твою мать, о любви? – Он запрокинул голову и захохотал зло, едко и безумно обидно.

Глава 45

Олеся.

Я стояла и смотрела на то, как Ворошилов красуется, показывая своё пренебрежение.

– Что я смешного сказала? – Произнесла тихо, глядя на него в упор.

Мне кажется, я даже взгляд его умудрилась скопировать: ледяной, с презрением и какой-то отчуждённый, с ненавистью.

– А в принципе, ты всё смешное сказала. – Ударил себя по бёдрам руками и зашарил по карманам в попытке найти своё успокоительное.

Я сдвинула брови на переносице, показывая ему, что нет, не при мне. Арс, тряхнув головой, щёлкнул пальцами.

– Ты посмотри, до чего доводишь. Что я люблю больше всего, что мне нужно больше всего, ты запрещаешь. А я ведь соглашаюсь на этот запрет. А я ведь, как послушный щенок, на всё готов. Только что не прыгаю вокруг тебя на задних лапах. Но хвостом кручу.

– Странно. И при этом тебе тяжело сказать несколько слов.

– От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? – Зарычал на меня Арс и перехватил за плечи, да так, что я даже через тонкую куртку чувствовала, как у него раскалены руки. – От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? От мальчишки, у которого батя бухал и бил мать, а в то время сам этот мальчишка прятался под кроватью, боясь, что если он убьёт её до конца, то возьмётся за него? От кого ты хочешь услышать эти слова, Олесь?

Я растерянно посмотрела на Арса и поняла, что что-то сковырнула, что-то задела, что-то зацепила.

Холодный, циничный, расчётливый, эгоистичный, а на самом деле что-то там внутри достаточно болючее. Такое, что меня передёрнуло, когда он сказал про отца. Такое, что мне захотелось развернуться, бежать, прятаться подальше.

– Или, может быть, ты хочешь услышать что-то о любви от пацана, у которого мать, после того как все-таки батя спился до конца, стала таскать в однокомнатную квартиру своих трахалей, а мальчишка сидел на кухне под столом, чтоб не слышать, зажимал ладонями уши? Что ты хочешь?

Я покачала головой, облизнула губы. Постаралась сделать шаг назад, но Арс не выпустил. Он смотрел на меня и говорил это абсолютно без эмоций. Так, как будто бы просто зачитывал приговор. Так, как будто бы запретил себе об этом вспоминать и запретил это чувствовать. Запретил возвращаться в своё прошлое.