Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 65

А в голове Карповой застучала одна мысль: надо позвонить Илье. Надо сообщить. Она ведь должна…

Но как?

Лишь только она потянется за телефоном, Маэстро сразу считает её. Он знает её давно, они выросли на одной улице, она подкармливала его в детстве, когда он прибегал от побоев матери, грязный, голодный, с синяками на тощих руках. Тогда он был забитым мальчишкой, а теперь стоял у неё на кухне, сняв очки, и сиял такой улыбкой, от которой хотелось закрыть глаза.

Улыбкой, какой не может быть у живого, настоящего человека, от которой закрадывалась звенящая пустым котелком мысль: он давно, давно уже мёртв.

Карпова сглотнула.

— Садись, садись, я сейчас… Я сейчас в ванную схожу и вернусь.

— Телефон оставь на столе, — тихо проговорил Маэстро.

— Что? — Женя замерла.

— Я говорю, телефон оставь.

Он кивнул на карман её халата, отвисавший под тяжестью смартфона. Женя машинально прижала руку к карману.

— Ты что, не доверяешь мне? — нахмурилась она.

Можно было бы, даже хотелось сказать: это ведь не я тебя обманула, а ты — меня. Но она ничего не сказала.

— Ну конечно, я тебе доверяю, — Маэстро улыбнулся дружелюбно, и любой посторонний принял бы его за заботливого брата. — Но всё же мне так спокойнее. Не обижайся. Времена такие — ведь так говорят?

— Да нет, нет, что ты, конечно, я не обижаюсь. Вот, пожалуйста.

Женя выложила телефон на стол, экраном вниз, и юркнула в ванную. Включила воду, чтобы шумело, и прислонилась спиной к холодной плитке. Схватилась обеими руками за голову и так стояла с минуту, закусив губу, чтобы не застонать от досады вслух.

Думай, Женя. Думай, как сообщить. Как позвонить. Телефон на столе. Маэстро на кухне. Что же…

Она плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем, натянула улыбку и вышла.

— Будешь борщ? Я тебе борща разогрею.

— Нет, мне просто чай.

Она развела руками, будто была просто хозяйкой, которая хочет приветить и накормить гостя, и не думала каждую секунду, как…

— Есть пирожки к чаю.

— Не откажусь, — Маэстро сидел за столом, вытянув ноги, и поглаживал край кружки пальцем. — А с чем пирожки?

— С яйцом и луком.

— Совсем как твоя бабушка делала, — он чуть прикрыл глаза, — когда подкармливала меня. Когда я прятался от матери.

— Да, это по её рецепту, — хохотнула Женя, и смешок вышел почти натуральным. — Хотя какой там секрет? Тесто да начинка.

Она и вправду достала тарелку с пирожками, поставила на стол, щёлкнула кнопкой электрического чайника.

— Единственный секрет — вот, — она показала на чугунную сковородку, висевшую на крючке над плитой. Старую и черную, с въевшимся жиром. — Когда бабушки не стало, я эту сковородку себе забрала. Современные не то совсем, а эта… вечная.

Маэстро молча кивнул и откусил пирожок.

В это время телефон на столе дзинькнул. Женя метнулась к нему, схватила.

— О, Катька пишет! — она постаралась, чтобы голос прозвучал беспечно. — Подруга, не спит ещё. Что это она? Опять в караоке забурилась, наверное. Как всегда, найдёт приключение на свою пятую точку.

Маэстро смотрел на неё, жуя пирожок.

— Сейчас я ей отвечу.

Палец быстро застрочил сообщение. Два слова: «Он пришёл». Контакту — «Илюша». Отправить. Зелёная галочка — доставлено.

Женя лёгким жестом, будто ничего особенного не происходило, положила телефон в карман халата и села напротив Маэстро.

— Да ты пей, пей чай. Стынет же.

Но Маэстро к пирожку больше не притронулся. Лишь отхлебнул чай, прищурившись, и поверх кружки смотрел на Женю.

— Кому ты написала? — спросил он.

— Да я же говорю, Катьке. Она у меня шебутная. Никак замуж не выскочит. Со своим развелась. Вот и понеслась душа по кочкам.

— Не ври мне… Ты написала Отмороженному, — спокойно сказал Маэстро.

Карпова почувствовала, как её пробирает до кончиков волос, словно она обращается в лёд. Он видел её насквозь, всегда видел, с самого детства: считывал, когда она пыталась спрятать от бабушки разбитую вазу или соврать про двойку по математике.

Женя вздрогнула, сжала губы в тонкую нитку, но промолчала. Бессмысленно было отпираться, он всё равно знал.

— Ты его позвала. Но я рад, что он сейчас придёт, постучит в дверь, и всё разрешится.

— Ты хочешь его убить? Зачем тебе это? — проговорила Женя, и слёзы покатились по щекам.

Он вдруг повернул голову в сторону окна, хотя там уже ничего нельзя было увидеть в такой темноте. Потом обратно, и вышло почти механически.

— Я сбежал из колонии ради того, чтобы поквитаться с заклятым врагом.

— Почему ты… такой? Ты же был не такой, Вить. Мы же с тобой в детстве дружили. Я тебе бутерброды носила, помнишь?

— Помню, — кивнул Маэстро.

— Ну так зачем? Зачем всё это?

— Люди не меняются, сестрёнка. Я-то — я всегда был такой. С тобой был просто другой. Но сегодня ты увидишь меня настоящего.

— Прошу… Не убивай его. Делай со мной что хочешь, но его не трогай. Прошу тебя.

Ордынцев тяжело, со значением усмехнулся. Потом его лицо снова выровнялось.

— Кто сказал, что я его убью? Я приготовил ему кое-что другое… знаешь, некоторые вещи страшнее смерти, — сказал Маэстро и выжидающе посмотрел в сторону прихожей. — Когда он постучит, подойдёшь к двери и скажешь, что…

Договорить Маэстро не успел. Сначала послышался шорох сбоку, а потом с громким звоном разбилось кухонное стекло, и в оконный проём ввалился Отмороженный.

Я получил то сообщение от Женьки, когда выходил из дома Конева-старшего. Два слова на экране — «Он пришёл», — и внутри всё будто вытянулось в струну. Я прыгнул на мотоцикл, резко газанул с места. Город мелькал размазанными огнями, светофоры я проскакивал на мигающий жёлтый, на одном повороте заднее колесо пошло юзом, вычерчивая полосу по асфальту, но я выровнял машину и только добавил газу.

У Женькиного дома остановился с торца многоэтажки, чтобы не шуметь двигателем. Сбросил шлем, вытащил из кофра обрез и побежал.

В голове пульсировало одно: попался, сука!

Я не стал заходить через подъезд. Маэстро всё видит своими прозрачными глазами, всё поймёт раньше, чем я поднимусь на этаж. Услышит шаги в подъезде, скрип двери, и убьёт Женьку ещё до того, как я войду. А может, она догадалась и не заперла замок. Рисковать и проверять нельзя.

У Женьки второй этаж. Окно кухни выходило во двор, и свет в нём горел — значит, они там. Под окном росло старое узловатое дерево, его ветки дотягивались до третьего этажа, а уж до второго — тем более.

Я подпрыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, перекинул ногу. Обрез мешал, но мне удалось вскарабкаться. Совсем бесшумно не вышло, и всё же в относительной тишине я добрался до уровня окна. Через тюль просматривались на кухне силуэты: Маэстро сидел за столом спиной к окну, Женька — напротив.

Я упёрся ногой в толстый сук, примерился, сгруппировался и прыгнул.

Стекло из старой оконной рамы вылетело со звоном. Обвязка треснула, тюль сорвался с карниза и обмотал мне плечо. Я приземлился на пол кухни, перекатился, и обрез в один миг скользнул по линолеуму и ударился о ножку стула. Я рванулся к нему, схватил с пола и вскинул два ствола на Ордынцева.

Но тот был быстрым.

Маэстро метнулся из-за стола, опрокинув стул, и в одно движение оказался за спиной Жени. Одной рукой он сгрёб её за горло, притянул к себе, а второй приставил к виску тонкий узкий нож. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы, и Женька тихо вскрикнула.

— Брось, — прохрипел Маэстро. — Брось пушку. Или я её убью.

Он держал Женьку перед собой, сам прижимаясь к ней всем телом, и его неподвижные, как у рептилии глаза смотрели поверх Женькиного плеча. Нож подрагивал у виска.

— Стреляй, Илья, — еле слышно выдохнула Женька.

Голос у неё был сдавленный, будто она говорила из-под толщи воды.

— Стреляй. Не жалей меня. И прости. Что так вышло.

— Замолчи! — рыкнул Маэстро и сильнее сжал пальцы на её горле. — Ну! Отмороженный, я жду. Бросай волыну.