Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 35

Я прошёл дальше. Один из цехов буквально обрушился. Крыша провалилась, и через дыры сверху лилась вода. Дождь усилился, с металла и обломков капало уже часто, звонко. Где-то внутри скрипнул лист железа, качнувшийся от ветра. Я остановился на секунду, прислушался и пошёл дальше.

Территория была немаленькая, а обойти нужно всё. Признаться, я даже немного пожалел, что всё-таки не взял с собой Щупина. Пустил бы его по другой стороне, глядишь, хоть какая-то польза была бы.

Я прошёл ещё немного и вдруг увидел на стене знак, выведенный мелом. Ничего особенного, обычный скрипичный ключ. Хотя какой он тут, к чёрту, обычный. Такой знак естественно смотрелся бы где-нибудь на стене музыкальной школы, на доске в кружке гитаристов или у кабинета сольфеджио. Тут, на заброшке, среди осыпавшегося кирпича, ржавых балок и мокрого мусора, он чуть ли не кричал на меня.

Я сразу понял, чья это рука.

Маэстро любил такие отсылки. Не зря же его пресса окрестила именно так. Сам-то он не музыкант, но музыку явно любил. Рассказывал когда-то, что ему нравилось убивать под классику, с наушником в ухе. Только я бы дал ему это прозвище совсем за другое. За привычку всё выстраивать по своим правилам. За умение дёргать людей, как марионетки за нитки, и вести всю партию так, чтобы остальные только успевали отыгрывать отведённую им роль. Звучит мерзко, но в своей смертельной игре он и вправду умел делать всё красиво.

Я остановился. Щёлкнул предохранителем на пистолете. Повёл стволом в одну сторону, в другую. Коридор расходился вилкой, и этот скрипичный ключ оказался как раз на распутье. Куда дальше? Сверху капала вода. Одна капля попала мне за шиворот, и я невольно передёрнул плечами. Мерзкое ощущение. Будто кто-то холодным мертвым пальцем ткнул меж лопаток.

Я пошёл дальше.

И почти сразу нутром почуял, что впереди кто-то есть. Ничего такого я не видел, да и звуков не было, хотя на несколько секунд я и постарался придержать дыхание. И всё-таки я его чуял.

Шаг. Второй. Третий.

Под ногой хрустнул обломок кирпича. Хруст вышел таким громким, что резанул по ушам. На самом деле, конечно, обычный звук. Только когда идёшь вот так, с пистолетом в руке, среди мёртвого цеха, любая мелочь начинает бить по нервам.

Время будто сбавило свои обороты. Давящая тишина опустилась на плечи. Только изредка её нарушали капли дождя, что монотонно падали сверху.

Я понимал, что должен проверить, что там, дальше. И всё равно не мог объяснить себе, почему уверен, что впереди кто-то есть. Только потом понял.

Я увидел слабое, тёплое свечение. Такое тусклое, что его можно было и не заметить вовсе. Только чем ближе я подходил, тем яснее оно становилось. Свет лился из боковой комнаты.

Я подошёл к проёму, прижался к стене, досчитал до трёх и задержал дыхание.

Раз, два, три. Пора!

Я рванул в проём, выскочил внутрь, выставил пистолет вперёд и уже был готов давить на спуск. Ствол смотрел в пустоту, глаза успели выхватить комнату кусками: стол, стену, ящик… и тут меня будто шарахнуло.

На меня смотрело лицо моей погибшей жены.

Танюшино фото кто-то выдрал то ли из соцсетей, то ли ещё с какого цифрового поля. И тёплый крохотный комочек света — это свечка горела, воткнутая в гранёный стакан и обмотанная для устойчивости у основания какой-то грязной тряпицей.

Он был здесь недавно.

Сука. Дразнит меня. Издевается.

Палец на спуске дрожал. Ещё чуть-чуть, и я бы всадил весь магазин в этот ящик, в стену, в пустоту, во всё, что тут оставил Маэстро. Выдох вышел рваный, я буквально заставил себя дышать. И только тогда увидел ответвление в другую комнату. Раньше здесь, видно, был административный блок. Кабинеты, кабинеты. Перегородки почти не сохранились, но крыша ещё держалась.

Я шагнул туда и так и замер в проходе.

На ящике стояла фотография моей дочери.

Такая же свеча. Такой же гранёный стакан. Чертова заупокойная мизансцена — по живому человеку⁈ У меня внутри всё сразу сжалось в один жёсткий, горячий ком.

Сука. Ты был здесь. И специально привел меня сюда, тварь.

За спиной хрустнуло.

Я развернулся и выстрелил почти не глядя.

— Илья Федорович! — раздался крик. — Это я! Не стреляйте!

Человек, который так некстати возник у меня за спиной, тут же рухнул в грязь, вжался в бетонную крошку.

Щупин.

— Твою мать… — выдохнул я. — Я же тебя чуть не убил. Какого хрена ты подкрадываешься?

Он поднял голову, ошалелый, грязный, с серым лицом.

— Я же не подкрадывался. Просто зашёл. Я не знал, что вы… вот именно здесь.

— Ты никого не видел? — спросил я, проходя мимо него в первое, большое помещение.

Он поднялся, отряхнулся, всё ещё косясь на пистолет в моей руке.

— Нет… А это кто? — кивнул он на первый ящик.

— Не важно.

— Простите… но я знаю, что это ваша погибшая…. хм…

— Это дело рук Маэстро, — сказал я. — Он специально это всё тут разложил. Чтобы я… Тварь.

Щупин шагнул в другую комнату, остановился у фотографии Полины и, не подумав, брякнул:

— О… А девушка симпатичная. Это тоже одна из его жертв?

Я повернулся к нему с таким лицом, что он сразу осёкся.

— Я тебе язык вырву, если ещё раз так скажешь. Девушка живая. И это моя дочь.

Он дёрнулся, как от пощёчины.

— Ой… Простите. Я не знал.

Потом огляделся снова, уже куда осторожнее, и пробормотал:

— Но для чего ему всё это? Что это вообще значит?

— А ты раскинь мозгами, — сказал я. — Этому вас в академии учили?

Щупин задумался. Морщил лоб, косился то на одну фотографию, то на другую, и видно было, что впервые за всё время говорит не по книжке, а пытается дотянуться сам.

— Он хочет вас вывести из себя, — наконец проговорил он. — Угрожает, чтобы…

— Чтобы что? — прищурился я. — А?

Щупин замялся.

— Ну… не знаю. Сломать, может, как-то. Или… нет.

— Хреново тебя учили в академии, — хмыкнул я. — Отмороженного никто сломать не может.

Щупин, как всегда, не уловил, где я шучу, а где говорю всерьёз. Смотрел на фотографии, морщил лоб и всё равно пытался дотянуться до мысли.

— Нет, ну всё же говорит об этом, — упорствовал он. — Вот его посыл, вот фотографии… Получается, вашей дочери грозит опасность. Она где сейчас?

Я уже набирал её номер. Гудок пошёл почти сразу, и она взяла трубку. Ответила раздражённо, будто я выдернул её с важного мероприятия.

— Да, что ты хотел?

— Как дела, Полин? Ты где сейчас? — спросил я.

— Ближе к делу. Я занята.

Она явно пыталась говорить потише, но мне сейчас было не до того, чтобы соблюдать какие-то условности.

— Так занята, что попадаешь в камеры для административно задержанных?

Мне нужен был её ответ, а не дурацкие отмазки, так что теперь я буквально с удовольствием услышал, как меняется её наполненный досадой голос:

— Вот блин. Дядя Женя всё-таки слил меня… А обещал…

— Дядя Женя желает тебе добра. Как и я. А тебе сейчас грозит смертельная опасность. Ты слышишь?

На том конце повисла короткая пауза.

— Что ты несёшь? Какая опасность?

— Из нашего с тобой общего прошлого. Такая же опасность, что забрала и жизнь мамы. Так что держись в людном месте. Я за тобой еду.

— В смысле — ты за мной едешь? — возмущалась та. — Я на лекции сижу.

— Вот и сиди там, твою мать. Не выходи из аудитории, — рявкнул я и положил трубку.

Щупин покосился на меня:

— Жёстко вы с ней, — проговорил он.

Я не ответил. Смотрел на фотографию Полины, на эту дурацкую свечу в гранёном стакане и чувствовал, как руки сжимаются в кулаки. Щупин помялся и всё-таки заговорил снова:

— Ну, я вот что думаю. Если он так вас предупреждает, то, значит, специально хочет затеять с вами какую-то игру. А так бы он просто тайно подобрался к вашей дочери и попробовал бы её… ну, извиняюсь за выражение… убить.

Я медленно повернул к нему голову.

— Я же тебе говорю, язык вырву.

Он дёрнул щекой, но всё равно договорил: