Нулевой брак (СИ) - Колючий Александр - Страница 4

— Это дефект литья! — вскрикнул Вадик. — Случайность!

— Вот именно, Вадик. Дефект литья. И вся партия такая, — я пододвинул к контролеру деталь, которую только что закончил Палыч. — Проверьте эту. Здесь тот же дефект устранен за три минуты ручной притирки.

Зинаида Петровна сама вставила деталь в стенд. В цеху повисла тишина, что было слышно, как гудит трансформатор. Я чувствовал, как у Палыча за спиной вспотели ладони. Если бы сейчас жидкость в трубке хоть на миллиметр поползла вверх — нас бы обоих вымели с завода с «волчьим билетом».

Но жидкость стояла как вкопанная. Уровень не шелохнулся. Идеальная, абсолютная герметичность.

— Ноль, — произнесла Петровна. — Утечки нет.

— Это нарушение процесса… — пробормотал Вадик, пятясь назад.

— Мы не можем сертифицировать убийство пилотов, Вадик, — отрезал я. — Зинаида Петровна, что важнее: формальное соблюдение кривой техкарты или узел, который работает? Если я сейчас остановлю работу, завтра Петрович будет объяснять директору, почему сорван гособоронзаказ.

Петровна долго смотрела на зеркальную поверхность седла. В её глазах на секунду промелькнуло что-то странное. Она словно увидела призрак в глазах заводского алкаша.

— Кузнецов, — произнесла она наконец. — Я не могу официально разрешить наждачку. Но я приму эту партию только в том случае, если каждый узел будет держать давление так же, как этот. А вы, Вадим Игоревич, завтра утром жду у себя с объяснительной: почему техпроцесс не обеспечивает выход годной продукции без слесарных работ.

Когда они ушли, Палыч шумно выдохнул.

— Ну ты, Лёха, камикадзе… Она же могла нас под статью подвести.

До конца смены оставалось меньше часа. Ко мне подошел дядя Коля — механик в засаленной темно-синей спецовке.

— Слышь, Кузнецов… Я видел, как ты Вадика умыл. Ты же в схемах соображаешь? Дома телек ЖК потух. Звук есть, картинки — болт. В мастерской заломили столько, что проще новый купить. Сказали — матрица. А я нутром чую — врут.

Я мгновенно прокрутил в голове схему инвертора и типичные болячки линеек подсветки.

— Скорее всего, пробило один диод в планке. Или кондеры в блоке питания «беременные». Делов на вечер.

— Выручишь, а? Пятьсот рублей за работу накину сразу, как картинка появится.

Пятьсот рублей. Для нынешнего Лёхи это было спасение.

— Давай так, дядя Коля. С тебя деньги и… поможешь мне разузнать про документы в админке. У тебя же там Иваныч на вахте?

Механик хитро прищурился.

— По рукам, Лёха. Пойдем ко мне после смены.

В конце дня Петрович вызвал меня к себе. Он молча вертел мой первый клапан под настольной лампой.

— Садись, Кузнецов. Семьсот рублей премии я тебе выписал. За спасение партии. Но Вадик на тебя злой, будет докладную строчить в КБ.

— Пусть пишет, Петрович. Его авторитет на герметичность не влияет.

Я вышел из кабинета Петровича, сжимая в кармане несуществующую ещё премию. Семьсот рублей. Плюс пятьсот от Коляна, если получится с телевизором.

— Тысяча двести, — пробормотал я. — За день. Для этого тела — космос.

Палыч уже ушёл. Вадик, наверное, строчит докладную в КБ. А я стоял в пустом коридоре раздевалки и смотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

— Кузнецов! — окликнул меня дядя Коля из дверей каптёрки. — Ты как, идёшь? Или передумал?

— Иду. Показывай, где живёшь.

— Ну наконец-то, — механик довольно потёр руки. — Жена уже закипела, как чайник без автоматики.

Мы вышли в заводскую ночь. Впереди светился административный корпус. Я заставил себя не смотреть туда. Сначала — телевизор. А дальше…

— Далеко живёшь-то, Коль?

— Да тут, в соседнем квартале. Минут десять на автобусе.

Десять минут. За это можно либо загнуться, либо начать всё сначала. Я зашагал следом.

До коллекторов — сорок восемь часов.

Глава 3

Одиннадцать. Смена закончилась. Из проходной «Металлурга» выходил усталый, молчаливый поток рабочих. Турникеты лязгали без остановки, выпуская отработавший смену персонал. В помещении проходной пахло прелой одеждой и потом. Мужики шли, опустив головы, пряча глаза. Никто не хотел, чтобы его окликнули и заставили вернуться обратно в этот бесконечный гул станков и шипение пневматики.

Я шел в этой толпе. Тело Лёхи привычно продвигало в этой толпе ближе к турникету. Мой взгляд был устремлен вверх. Пятиэтажная коробка, облицованная светлой плиткой, с вечно работающими кондиционерами на фасаде. Заводоуправление. Погашенный свет, только дежурное освещение виднелось в окнах коридора.

Я снова оказался там. Вспышки памяти. Последние секунды жизни перед смертью. Вот я выхожу из лифта, папка под мышкой, внутри лежат акты, за которые я долго бился. Вот Лидочка выходит из приёмной, ее лицо испуганно, что-то говорит мне, но я ее уже не слышу. В груди почувствовал что, что-то разорвалось. Резкая усталость и нехватка сил. Ноги подкашиваются и я падаю. Даже боли не почувствовал. Странно. Пальцы разжимаются и папка устремляется в неуправляемый полет. Вылетают листы и плавно ложатся на паркет. Последний кадр, как в кино — белые квадраты паркета.

Дальнейшая история с документами для меня остается загадкой. Может, Лидочка в истерике растоптала бумаги каблуками, пока врачи пытались меня реанимировать. Может, охранники прибежали, сгребли всё в кучу и унесли в дежурку.

Сейчас крутилась только одна мысль о папке с документами. Последние месяцы она была моей единственной целью. Без неё Самохин продолжит гнать своё гнильё, Вадик будет штамповать техкарты с прочерками. Всё ради экономии и пополнения собственного кошелька, возможно, через месяц, а может и два в полку парень на высоте не сможет вдохнуть.

— Лёха! — Коля дёрнул за рукав, вырывая меня из собственных мыслей. — Что с тобой? Давай быстрее. Автобус наш сейчас уедет и нам придется пешком пилить.

Я только сейчас заметил, что мы находимся на пустой остановке. Я прибавил шаг, но злополучный автобус даже не стал останавливаться. Просто проехал мимо и его красные габариты устремились прочь за поворотом.

Так нам пришлось идти пешком и этим Коля был очень сильно раздосадован.

— Погоди, Коль. — Я кивнул в сторону административного корпуса. — Скажи, охрана там ночью есть?

— Охрана? Там «режимка», Лёха. Белые воротнички до шести разбегаются, а в десять дежурный офицер обход делает. Двери проверяет, на каждую нитку с пластилином лепит и печать ставит. В «Белом доме» мышь не проскочит без допуска. Слышал, завтра комиссия из главка приедет. Будут разбираться почему он на тот свет ушел. Бумаги покойного Кузнецова в его кабинете просматривать. А в админке — опрашивать всех, кто его последним видел.

Завтра. Значит, очень мало. Надо за это время узнать где она. Если папка не у Самохина, она должна быть где-то в здании, возможно, на посту охраны или в приёмной у Лидочки, а может, в канцелярии. Завтра комиссия начнёт копаться в моём цеховом кабинете. Самохин поймёт, что актов в сейфе нет. Сделает всё, чтобы уничтожить улики раньше, чем я успею что-то предпринять. Времени нет.

— Чего замер? — Коля окликнул меня. — Пошли давай, до моего дома топать минут тридцать еще. Успеешь подумать на ходу.

— Ничего, Коль, мысли разные в голову лезут. — Я отвернулся от «Белого дома» и сделал шаг вслед за ним.

Мы пошли вдоль разбитой дороги по обочине, ведущей прочь от заводских ворот. Слева находился бесконечный бетонный забор. На нем мелькали плакаты, призывающие беречь госсобственность и не допускать брака. Вдоль всего забора по верхушке тянулась колючая проволока. Справа были пустыри, заросшие полынью в человеческий рост, и заброшенные здания недостроенных цехов. Говорили, лет сорок назад тут хотели возвести новый прокатный стан, да денег не хватило. Так и стоял этот скелет, пугая ворон и напоминая о несбывшихся планах коммунизма.

Фонари работали через один, пытались экономить. Работающие давали тусклый желтый свет, подсвечивая небольшие участки асфальта и прилегающую территорию к дороге. Проезжающие мимо машины поднимали пыль. Где-то далеко лаяли собаки.