Нулевой брак (СИ) - Колючий Александр - Страница 19

Следователь снова опустил взгляд на документ, перевернул страницу и вдруг нахмурился.

— А это что такое? — он указал острием ручки на аккуратные цифры, выведенные карандашом на полях последнего листа. — Чьи это пометки? Семь цифр.

Марк Борисович выпрямился. Он ждал этого момента с того самого дня, как погиб Алексей Кузнецов — Старший технолог 4 цеха.

— А это, товарищ следователь, — твердо и громко, так, чтобы слышал каждый человек в оцепленном цеху, ответил Метролог, — номера транспортных накладных. Тех самых накладных фирмы-однодневки, по которым Борис Аркадьевич Самохин лично распорядился завезти этот левый, бракованный металл на завод. И провести его через бухгалтерию под видом дорогостоящего авиационного спецсплава.

Над участком повисла гробовая, свинцовая тишина. Шах и мат.

Следователь военной прокуратуры не проронил ни слова. Он еще раз посмотрел на искореженный кусок никелированной латуни, затем перевел взгляд на семь карандашных цифр, оставленных моей рукой. Медленно, с подчеркнутой бюрократической аккуратностью, он сложил Акт № 198, перечерканные паспорта изделий и только что написанный протокол осмотра в свою папку.

Затем прокурор достал из портфеля новый, еще более плотный пакет для улик.

— Вещественные доказательства подлежат полному изъятию для приобщения к материалам уголовного дела, — сухо констатировал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Следователь лично, деталь за деталью, сложил в пакет с белоснежной ветоши идеально чистые толкатели, мембраны и клапан, фиксируя, что внутрянка цела. Следом в мешок тяжело опустились обе части разорванного корпуса. Горловина была туго стянута суровой нитью, и на этот раз на ней повисла свинцовая пломба следственного отдела военной прокуратуры. Сухой щелчок замка пломбиратора прозвучал в тишине цеха как глухой удар судейского молотка.

— Самохин Борис Аркадьевич. Вадим Игоревич, — голос следователя был ровным, лишенным эмоций, и оттого пугающим до оцепенения. Он кивнул бойцам военизированной охраны. — Прошу проследовать с нами. Пока — для дачи первичных показаний.

Вадик даже не смог подняться с табурета сам. Двое дюжих вохровцев подхватили обмякшего технолога под руки. Самохин же казался мгновенно сдувшимся воздушным шаром. Вся его властность, вся номенклатурная спесь испарились в секунду, оставив лишь потного, обрюзгшего, постаревшего на десять лет человека. Он не смотрел ни на меня, ни на Марка Борисовича. Его остекленевший взгляд был устремлен в пустоту — туда, где прямо сейчас рушилась его криминальная империя.

Один из бойцов охраны забрал опечатанный мешок с железом со стола. Главный военный представитель, не прощаясь ни с кем, развернулся и тяжело зашагал к выходу. За ним последовал Савельев. Перед тем как покинуть оцепление, подполковник с пластырем на щеке на секунду притормозил. Он посмотрел на меня, стоящего у пустого стола, и коротко, едва заметно кивнул. В этом строгом офицерском кивке было высшее профессиональное признание. Металл не врет. И те, кто умеет его слушать — тоже.

Оцепление сняли. Комиссия покинула цех, уводя с собой вещдоки и бывших хозяев «Металлурга».

Мы остались втроем. Я, Петрович и Марк Борисович. Мы не жали друг другу руки, не хлопали по плечам и не улыбались. Мы просто молча переглянулись. В глазах старого Метролога за толстыми стеклами очков блестела скупая влага — он наконец-то закрыл долг перед Алексеем. Петрович тяжело, шумно выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с чугунной стружкой.

План сработал безупречно. Главный гнойник был вскрыт.

Но расслабляться было рано. Самохина увезли, но гособоронзаказ был официально сорван. Заводу прямо сейчас грозили многомиллионные штрафы, остановка военной приемки и финансовая пропасть. А где-то там, в мягком кресле заводоуправления, всё еще сидел Директор по снабжению — умный, расчетливый человек, который и открыл ворота завода для этой левой фирмы.

Я взял со стола свой динамометрический ключ. Тяжелая, холодная сталь привычно легла в ладонь, остужая мысли.

Первая битва выиграна. Но настоящая война за мой родной завод только начиналась.

Глава 10

Время приближалось к двум часам дня, но четвертый цех и не думал возвращаться к нормальному ритму. Обычно строгий, размеренный гул вентиляции и тихое позвякивание инструмента сменились тревожным, нервным гулом голосов. Участок сборки «пятисотки» всё еще напоминал растревоженный улей. Работяги со всего пролета стягивались к сборочным столам, обсуждая только одно: как Главного технолога, всесильного Самохина, выводили в окружении вохровцев и следователей.

— Видали его рожу? — вполголоса вещал Михалыч, один из старейших сборщиков, активно жестикулируя. — Аж бордовый весь был! Я думал, его прямо у стенда кондрашка хватит.

— Давно пора было эту гниду прижать, — мрачно отозвался кто-то из молодых. — Из-за его «оптимизаций» мы скоро сами на воздух взлетим.

— Отставить митинг! — раскатистый бас Петровича громыхнул на весь пролет, мгновенно обрывая перешептывания. Начальник цеха вышел из своего кабинета, хмуро оглядывая подчиненных. — У нас тут что, профсоюзное собрание? Или план на месяц кто-то отменял? А ну, быстро по местам! Инструмент в руки и работать!

Мужики нехотя начали расходиться.

Я стоял у своего стола, машинально протирая безворсовой салфеткой и без того идеальную поверхность. Внутри было странно пусто. Операция по удалению гнойника прошла успешно, Самохин с Вадиком отправились давать показания, но чувства победы почему-то не было.

В этот момент в кабинете Петровича надрывно зазвонил стационарный телефон.

Начальник цеха тяжело вздохнул, развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Сквозь стекло я видел, как он снял трубку, слушал несколько секунд, и как его лицо, до этого державшее удар, начало медленно каменеть. Петрович не проронил ни слова. Он просто кивнул невидимому собеседнику, положил трубку мимо аппарата и тяжело опустился в кресло.

Я отложил салфетку и быстро зашел к нему в кабинет.

— Что стряслось, Петрович? — спросил я, закрывая дверь.

Он посмотрел на меня тусклым, уставшим взглядом. Достал из кармана пачку сигарет, смял её в огромном кулаке, вспомнив, что курить в цеху нельзя, и выбросил.

— Всё, Лёха, — глухо произнес он. — Приплыли. Звонил первый зам директора. Официальный приказ по заводу.

— Что с ГОЗом?

— Остановлен, — Петрович потер лицо руками. — Полностью. Сборка редукторов заморожена до выяснения всех обстоятельств и получения новых сертификатов на металл. Военная приемка заблокировала партию.

В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина.

В голове мгновенно сложилась безжалостная математика заводской экономики. Остановка гособоронзаказа — это не просто бумажка. Это срыв контракта. Завод моментально влетит на многомиллионные неустойки. А значит, Директор первым делом порежет фонд оплаты труда. Никаких квартальных премий. Никакой тринадцатой зарплаты. Только голый, нищенский оклад.

Мы с Петровичем вырезали раковую опухоль в лице Самохина, но не учли, что пациент может просто истечь кровью на операционном столе. Я спас честь инженера, не дав пропустить бракованный металл, но этим же ударом обрек семьи своих коллег по цеху на голодный месяц.

И самое страшное было в том, что я знал: это только начало.

В то самое время, когда в четвертом цеху повисло тяжелое молчание, на самом верху административного корпуса, в просторном кабинете Генерального директора, разыгрывалась совершенно иная партия.

Виктор Степанович, грузный мужчина с благородной сединой на висках, сидел во главе длинного стола для совещаний. Его лицо приобрело нездоровый, пепельно-землистый оттенок. Дрожащей рукой он выудил из фольгированного блистера белую таблетку, закинул её под язык и запил минералкой прямо из горлышка бутылки. Над ним дамокловым мечом висела не просто потеря кресла — срыв гособоронзаказа пах реальным уголовным делом и позором на всю отрасль.