Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей - Страница 33

— Здесь вообще вопрос цены был не важен, — отрицательно мотнул головой директор Иван Ткаченко и увидев удивлённый взгляд постановщика, подтверждающе кивнул: — Я бы и бесплатно согласился. Это же первое выступление «Генезиса» в Кремле. Мы для себя ролик сделаем, врежем туда фрагменты выступления на фоне интерьеров дворца, аплодирующую знать и лестные слова цесаревича. Кроме того, сегодня вечером все, кто удостоился высокой чести быть обласканным императорской семьёй и были приглашены бал, начнут выкладывать фото и видео с нашего выступления, ну, как минимум, пересылать друзьям и знакомым. А это означает, что на конец декабря у нас не останется ни одного свободного вечера вплоть до Нового года: каждый корпоратив «княжеского уровня» будет считать необходимым лицезреть наше выступление. Им, может быть, блатняк на самом деле был бы по душе, или какие-нибудь протухшие звёзды из прошлого века интереснее, но каждый захочет ещё раз доказать и себе и всем окружающим, что они принадлежат к сливкам общества. А сливки только что в Кремле аплодировали и восторгались «Генезисом». Такая вот ярмарка тщеславия. И на два месяца, и думаю на февраль-март тоже, мы на этой ярмарке — главный товар.

— Ты не слишком того, цинично рассуждаешь? Я без осуждения, чисто по-дружески…– вопросительно взглянул на директора худрук.

— Это не цинизм, — повёл плечами Ткаченко. — Это деловая хватка и просчёт конъюнктуры. Мы весной дополнительно тридцать «воздушников» набрали в шоу. И теперь у нас почти триста работников, которым мы каждый месяц платим приличную зарплату. Плюс тренировочная база, налоги, переезды. Если я так не буду рассуждать, мы через год прогорим. Мне реально баланс сложно сводить. Жалко будет терять такое шоу — реально же: первые в стране, если не в мире, не просто какие-то фокусы с силой показываем, а создали постановки. Прикинь: военные только начали воздушный щит применять, слабенько, конечно, но отрабатывают. А мы его уже используем, чтобы наши танцовщицы по воздуху летали. А финал, когда они все на большом щите из спрессованного воздуха танцуют, вообще феерично выглядел. И хоть я и знаю, как это делается, каждый раз, видя представление — восторгаюсь тому, как ты, Говард, всё это умудряешься в танец вплести и организовать, чтобы три сотни человек работали как единый часовой механизм.

Главный режиссёр-постановщик благодарно кивнул.

* «Вальс № 2» (он же «Сочинение 99» или «Русский вальс») написан Дмитрием Шостаковичем в 1938 году.

Глава 14

Москва. Кремль.

Глубоко за полночь, раскланявшись с гостями, будущие муж и жена направились в жилое крыло дворца. Провожая Надежду в её покои, на вопрос о впечатлениях, Артур ответил невесте: — Забавно. Давно ли я здесь был на балу чемпионов, куда меня Андрей Первозванов пригласил. И для меня это было эпохальным событием: год назад в нашем городке, когда мы с Клаусом вернулись, и стало известно, куда мы ездили летом, это произвело фурор: ну как же? Самих принцесс видели и общались с ними! А теперь всё так резко поменялось!

— А я тогда ничего не запомнила, — взгрустнула Надя, — всё промелькнуло перед глазами. Даже на Андрея я тогда внимание на обратила. Не помню, что мы с сестрой говорили тебе. Но сейчас, общаясь с тобой, вспомнила, что я о тебе подумала.

Артур удивлённо и заинтересованно приподнял брови.

— Не переживай, милый, ха-ха, милый…– слегка растянула последнее слово Надежда, — непривычно так к кому-то обращаться. Так вот, меня тогда поразили твои глаза. Они в самом деле особенные: глубокие, спокойные и… колючие. Как колодец с ледяной водой.

— Ну, это у нас семейное, глаза мне от папы достались.

— Интересно, если мы в самом начале января попросимся, может быть, дед нас вместе с Сашей отпустит к Андрею повидаться? — сменила тему Надя. — Здесь лететь час, а Андрея в увольнение отпустят. В армии же бывают увольнения в выходные?

— Бывают, — кивнул Артур. — У матросов, конечно, не так, как у курсантов — увольнение — это редкий праздник. Да и лететь до Андрея дольше и непонятно куда.

— Как непонятно и дольше? — удивилась Надежда. — Он же под Таллином закончил обучение и его или в Ригу, или в Питер распределили.

— Я с ним полторы недели назад разговаривал. Он на юге России, в морской пехоте, младший сержант. А сейчас должен быть где-то в полях, на учениях.

— Так. Стоп! — решительно остановила жениха Надежда. — Нужно позвать Сашу на очную ставку, что-то у вас с ним показания не сходятся…

Западная зона локального пограничного конфликта.

Пройдя пару километров от опорника, мы загрузили больных в поджидавшую нас «таблетку»; подпрыгивая на ухабах и объезжая воронки, она рванула в тыл. На переднем сиденье, рядом с водителем, разместился Рази Назимов, он же Поэт: машина едет с инфракрасной подсветкой, а Рази, ориентируясь на пометки в навигаторе, предупреждает водителя о препятствиях на дороге. Неожиданно он окликает меня: — Судья, свет впереди!

Странно. Даю команду: — К бою! — свой автомат тоже беру в руки.

Поэт размышляет: — Скорее, наши. Если бы была диверсионно-разведывательная группа, просто бы всадили нам из гранатомёта. Или на дороге «ежа» развернули.

— Дай Бог, чтобы наши! — отвечаю ему. — Но если враги, то может быть, пленные им нужны. Я выйду, если что шмаляйте!

Энергетически зрением я накоротке глянул — немного в отдалении ещё три человека. Может, засада? Но у всех вроде бы в настроении ненависти нет, не то, что у атаковавших нас сегодня польских солдат.

Выхожу из машины, вскидываю автомат наизготовку. Слышу от трёх человек, стоящих у бровки дороги: — Пароль?

Отвечаю: — Самара!

Слышу от них правильный отзыв: — Енисей!

Опускаю автомат, подхожу: — Привет, штурмы. Проблемы какие?

— Машину ждём, раненых отвезти на базу. Ротный её вызвал, но пока не пришла и не очень понятно, когда будет. А у нас один тяжёлый.

— Сколько всего раненых? — задаю им вопрос.

— Ещё один средний и один лёгкий.

Согласно киваю: — Несите. Разместимся.

Двое бросаются в кусты, я сопровождаю их магическим зрением и недоуменно замираю: там Эдик Полуэктин?

В горле мгновенно пересыхает, спрашиваю стоящего рядом «понтонёра»: — Тяжёлый кто?

— «Лавина», наш лейтенант, — отвечает тот.

Через минуту Полуэктина принесли, он отрывисто дышит, кусает губы. Его живот перебинтован и закрыт пластырем. Но если бы не обезболивающие, которыми его искололи, он бы был без сознания.

Увидев меня, он пытается приподнять губы для улыбки и хрипит: — Привет, Андрей.

— Молчи, не надо.

Эдуарда укладывают на подпружиненный лежак и фиксируют, он берёт мою руку: — Судьба тебя послала. Или Бог. С такими ранами, как у меня не живут, не доеду я до врачей, да и не способны они на такие операции: снайпера мне в живот две разрывных вогнали, вот же польские сучки, выследили. О маме моей и младших сестрёнке и братишке, позаботься. Скажи ей…

Машина мчится в темноте. Прерываю Полуэктина: — Сам всё скажешь!

— Я умру, не доеду!

Наклоняюсь к нему, произношу шёпотом: — Никто сегодня не умрёт. Спросят, откуда у тебя такая регенерация, скажешь: тайна рода. Понял?

Эдуард в недоумении замирает.

— Потом поймёшь, — шепчу ему.

Кладу руку на грудь Полуэктину: — А сейчас: спи!

Придавливаю немного сознание Эдуарда. Лечить Полуэктина я начал, когда его ещё несли к машине. Укутываю всё тело маленькими подушечками; каждая из них придерживает, удаляет, ткёт новую плоть. Очень тонкая работа — приходится сшивать куски тканей, штопать сосуды и артерии, удалять свернувшуюся кровь… И постоянно обезболивать.

Поэт предупреждает: — Навстречу движется колонна, наверняка наши.

Через минуту, когда мы разъехались, он довольным голосом подтверждает: — Миномётчики поехали, система дистанционного минирования «Земледелие М-2». Сейчас они подступы к нашему бугру забросают минами. А в проходах, что поляки наделали, мы сами уже установили. Завтра ждёт «жолнежей» очень неожиданный «сурпрайз» при атаке.