Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 9

— Какая разница, на ком вина? — проговорил Чеботарев негромко. — Теперь изменится всё. Мы… Пограничники не смогут безопасно передвигаться близ кишлака. Теперь каждый из них рискует получить там пулю в спину и…

— Сеня, да ты чего? — Зайцев изумлённо нахмурился. — Ты чего? Совсем сопли развесил? Ты что, всё? Умываешь руки?..

Он ответил не сразу.

— Распорядись поместить Горохова под стражу. Что делать дальше — ты знаешь, — только и бросил он, а потом обернулся и медленно пошёл к КП.

— Сеня! — потянулся было Зайцев, чтобы схватить начальника заставы за рукав, но я остановил его.

— Тихо, командир.

Зайцев вздрогнул, когда я взял его за локоть. Обернулся ко мне. Посмотрел в глаза дурным взглядом.

— Оставь его. Он нам сейчас ничем не поможет, — сказал я.

— Он… Он начальник заставы… — заколебался Зайцев, — он… Он должен…

— Он уже ничего не может. По крайней мере сейчас. Пока что мы сами.

Зайцев обречённо засопел. Обернулся и взглянул на Чеботарева. Несколько секунд провожал его взглядом. Потом глянул на меня и кивнул.

Из-за брони вывели Горохова.

Он шёл между Казаком и Мельником — те держались чуть сзади, несли автоматы за плечами, готовые в любой момент среагировать. Руки у Горохова были свободны, но автомата на груди не было, и от этого он казался голым, беззащитным, хотя голову держал высоко, с вызовом.

Лицо у него было страшное, опухшее. Губы разбиты в кровь, на подбородке — глубокая ссадина. То и дело он сплёвывал вязкую слюну сквозь новую дыру в передних зубах. Но не это главное. Глаза… глаза были пустые. Не злые, не испуганные — пустые. Как у человека, который уже всё для себя решил.

Бойцы подвели Горохова к нам. Застыли, ожидая приказа.

— В баню его, — Зайцев отвернулся. — Под замок. До особого… — он запнулся, будто слово застряло в горле, — до особого распоряжения.

Казак тронул Горохова за локоть. Тот дёрнулся, но пошёл. Не оглянулся, не сказал ни слова. Сразу показал нам спину, удаляясь, — каменную, прямую, будто он не под арест шёл, а на плац, встать перед строем.

— Ну ты как? — спросил наконец Зайцев тихо.

— Жить буду, — ответил я.

Он кивнул. Помолчал.

— В санчасть сходи. — Потом добавил, глядя куда-то в сторону: — Пускай Чума тебе наложит швы. А то рассечение у тебя сильное.

— Как закончим, схожу.

Мы оба не отрывали взгляда от широкой спины Горохова, которого уводили к заставской бане — кустарной, несколько неказистой землянке, больше походившей на утопленный в землю шалаш. Смотрели и молчали.

— Я знаю, что ты задумал, Саня, — наконец сказал Зайцев.

Я не ответил.

— Ты хочешь к нему пойти? Так? У тебя с ним остались какие-то нерешённые вопросы?

— Это сейчас не важно, — суховато ответил я. — Пойдём, замбой. У нас куча работы после сегодняшнего боя. Бумажной тоже.

Я направился было к БТР, но Зайцев потянул меня за рукав.

— Не ходи, слышишь? — сказал он. — Не ходи к нему. Нечего тебе там делать. Хрен знает, что у него на уме.

Я посмотрел в глаза Зайцеву. Он не ответил своих.

— Теперь за Горохова возьмутся по полной программе. И знаешь что? Я не исключаю, что дело Пожидаева пересмотрят. Если он начудил сегодня ночью, то почему не мог начудить и в тот раз, когда прапор погиб?

Я аккуратно высвободил руку из хватки Зайцева.

— Я приму это к сведению, командир, — сказал я. — А теперь пойдём.

Баня на заставе — место особенное. Тут и моются, и стирают, иной раз и лишнее барахло складируют. И зачастую используют как изолятор.

— Товарищ прапорщик, замбой сказал, никого не пускать, — пробормотал худощавый солдат-первогодка, переминаясь с ноги на ногу.

Горохова охраняли двое караульных. Первый — худощавый, с вытянутым, мальчишечьим лицом. Имени его я не успел запомнить. Кажется, служил в четвёртом. А вот второго знал. Это был тот самый парень, за которого я заступился тогда, в столовой. Когда Громила решил показать всем, кто тут главный.

— Это не займёт много времени, — невозмутимо сказал я. — Зайду и выйду.

— А если он… — Худощавый втянул голову в плечи. — А если он нападёт на вас?

— Ты его морду видел? — хмыкнул я.

Оба солдата сконфузились. Переглянулись.

— Ну вот. Это он уже один раз напал. Всё будет хорошо. И никто ни о чём не узнает.

Худощавый сглотнул. Второй поджал губы. Нахмурился. Глаза его наполнились сомнением.

— Но… Но у нас приказ… — нерешительно сказал худощавый.

— Да ладно, Федя, — сказал тот, из столовой, отворачиваясь. — Пусть товарищ прапорщик проходит.

Потом он заозирался. Глянул на меня. Добавил:

— Но если что, вас тут не было. Хорошо, товарищ прапорщик?

— Само собой.

Меня пропустили, и я толкнул тяжёлую дверь. Меня сразу обдало смолистым, тяжёлым духом. Пахло сухой древесиной, мыльной грязью, которая месяцами впитывалась в щели между досками, и ещё чем-то кислым, застарелым. Свет из единственного окошка под потолком падал мутным, серым пятном на железный очаг, наполненный большими голышами, на высушенный жаром земляной пол. В углу, на широкой лавке, сидел Горохов.

Он сидел сгорбившись, локти упёрты в колени, голова опущена. Ремня на нём не было, китель расстёгнут, подол грязной майки выбился наружу. Услышав скрип двери, он поднял голову. Даже в полумраке было видно, как сильно опухло его лицо.

— О, явился, — голос Горохова был хриплым, говорил он несколько неразборчиво. Может, виной тому разбитые губы, может — выбитые мной зубы. Горохов зло уставился на меня. — Полюбоваться пришёл, прапор? Или совесть замучила?

Я не ответил. Прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь. В бане сразу стало темнее — только тонкая полоска света из-под двери да мутное пятно окна. Сел на корточки напротив него, упёрся спиной в стену. Между нами было шага два, не больше.

— Молчишь? — Горохов сплюнул на землю. Кровяная слюна тёмным пятном легла на окаменевшую землю. — Правильно. Чего говорить? Я для тебя теперь — убийца, да?

Я смотрел на него. Не отводил взгляда. Руки его, лежащие на коленях, мелко подрагивали. Он пытался это скрыть — сжимал пальцы в кулаки, но дрожь от этого только усиливалась, переходила в запястья.

— Ты считаешь меня убийцей, — проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. — Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?

Я молчал. Смотрел на него.

— Не-е-е-ет, — протянул Горохов. — Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!

Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.

Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.

— Думаешь, ты первый, кто меня судит? — Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. — А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…

Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.

Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.

Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул — шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.

— Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?

Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.

— Мы с Фоксом тогда на тропе были, — заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. — Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону — и всё.