Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 54

Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее — потные тёмные разводы.

Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом — за голову, потом зачем-то за мою руку.

Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.

— Спасибо! — выпалил он по-русски. — Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал — всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!

Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.

— Латиф, значит? — спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.

— Да, Латиф, — кивнул он торопливо. — Латиф-дурачок, Латиф-баран, Латиф пошёл один в горы и едва не стал мясом для этих хвостатых шайтанов.

Громила хмыкнул за спиной.

— Самокритичный.

Латиф тут же повернулся к нему, быстро поклонился и ему тоже.

— И тебе спасибо, большой человек. Ты тоже страшный для шакал. Хороший. Сильный. У тебя лицо — как у горного медведь.

Громила от такого комплимента даже растерялся. Потом кашлянул в кулак.

— Ну, это… бывает.

Латиф всплеснул руками, как баба на базаре.

— Я им кричал, я их бил, я им камни кидал, а они всё равно, всё равно… — Он вдруг спохватился, глянул на землю, потом на своё деревце и добавил уже почти обиженно: — Ишак ушёл, собака.

— Ишак? — переспросил Громила.

— Да, ишак! — Латиф хлопнул себя по бедру. — Хороший ишак был. Умный. Почти как человек. Только глупый. Шакалов увидел — и всё. Убежал. И с ним всё убежало. Всё.

Он говорил так искренне и так широко разводил руками, что будь я в другом состоянии, может, и рассмеялся бы. Но мне сейчас было не до того. Я смотрел на него внимательно. Следил за каждым движением.

Слишком уж быстро этот человек пришел в себя. А, ведь минуту назад едва не стащили с дерева дикие звери.

Мда… Слишком уж бойко он заговорил. Слишком уж хорошо владел собой. Не как душман, нет. Но и не как простой перепуганный крестьянин.

— Откуда русский знаешь? — спросил я.

Латиф мигом ткнул себя в грудь.

— Я? Я работал. Раньше. С вашими. Много лет назад. Внизу, под Мазари. Там была партия. Бурили, копали, что-то искали. Геологи, строители, чёрт их знает кто. Я им воду возил, потом переводил чуть-чуть. Ну и научился. — Он хитровато прищурился. — Хороший язык. Только злой. Если человек по-русски ругается, сразу видно — от души.

Громила коротко и глуповато хохотнул.

— Это да.

Я кивнул.

— А здесь что делаешь, Латиф?

Он тут же показал вниз, на пустой склон, потом вверх, на камни, потом развёл руками так, будто сам удивлялся вопросу.

— Травы собираю. Лекарство. Хорошее. Тут наверху растёт. Внизу нет. Я каждый год хожу.

От слова «травы» я невольно глянул ему за спину — на ту сторону, где, видать, и исчез его ишак. Поймал на этом себя и сразу же увидел, что Латиф это заметил тоже. Глаза у него мигом стали живее.

— Ты тоже за травой? — спросил он неожиданно. И посмотрел не на Громилу, а прямо на меня.

Я не ответил сразу.

— А что? — спросил вместо этого.

— Да так… — Латиф пожал узкими плечами. — Вид у тебя не гуляльный. Идёшь тяжело. Лицо шитое. Значит, не за красотой в горы пришёл.

Громила рядом сразу напрягся. Я почувствовал это даже не глядя на него. Он не любил, когда местный начинал замечать лишнее.

— Ты больно глазастый, — сказал я.

— Жизнь учит, — тут же отозвался Латиф. — Если не смотреть, быстро дураком станешь. Или мёртвым.

И снова сказал это с улыбкой. Но теперь я уже видел — улыбка у него не дурашливая. Просто привычка такая. Прикрывать ей всё подряд. Особенно тяжесть жизни, с которой таким как он приходится справляться в этих местах.

— Может, я и могу помочь, — добавил он чуть тише. — Если скажешь, что ищешь.

Громила шумно выдохнул.

— Во-от, — протянул он. — Началось.

Я не сводил глаз с Латифа.

— Допустим, ищу один куст, — сказал я. — Жёсткий такой. Серый. На камнях растет.

Латиф кивнул так быстро, что стало понятно: он дока в травах.

— А-а-а… Оман? — Сказал он. — Есть тут. Выше. На южном склоне. Только не близко.

Громила покосился на меня.

— Ишь ты…

А я молчал. Потому что Латиф назвал именно то, что нужно, и сделал это слишком уверенно, для простака, которым хотел показаться. Он явно почувствовал мое подозрение и сразу же засуетился ещё сильнее.

— Я покажу! — сказал он. — Покажу. Без обмана. Только… — И тут же осёкся. Потёр шею. Отвёл взгляд. — Только помогите сначала ишака найти. А? Он тут недалеко должен быть. Он всегда недалеко. Глупый, но ленивый. Далеко не убежит.

Громила тихо, но вполне отчётливо сказал себе под нос:

— Ну конечно.

Латиф сделал вид, что не услышал его слов. Посмотрел только на меня. Но не с наглостью, которой можно было бы от него ожидать, а с надеждой. Но и с расчётом тоже. Я это видел.

— На ишаке мешки, — заговорил он быстрее, чувствуя, что молчание работает против него. — Мои травы. Еда. Бурдюк. И… — тут он чуть замялся, — ружьё там было. Старое. Для шакалов. Без ишака мне конец. А вам так и так выше. Я покажу куст, клянусь.

Громила шагнул ближе ко мне.

— Товарищ прапорщик, — сказал он вполголоса, но так, чтобы Латиф всё равно понял: разговор идёт о нём. — Что-то больно гладко стелет.

— Я слышу, — обиделся Латиф. — Я не глухой. И не душман. Я Латиф.

— А мне почём знать? — буркнул ему Громила.

— Ни по чем, — быстро согласился Латиф. — Потому и говорю честно. Я бы и сам пошёл, только… — Он покосился на дерево, потом на ложбину, куда ушли шакалы, и криво улыбнулся. — Видите, какой я храбрый?

Я перевёл взгляд с Афганца на Громилу, у которого лицо было такое, что оставалось лишь крупно написать на лбу: не верю.

Потом глянул на Латифа, который, кажется, и сам понимал, как всё это выглядит со стороны.

Доверия у меня к нему тоже не было. Но одно он уже сделал — назвал нужный куст без заминки. Знал, где искать Эфедру, который он на местный лад называл Оманом. А значит, или знает горы, или слишком удачно врёт. Ишак же… Ну что ишак. Искать его он всё равно будет по тем же склонам. И если местный заодно выведет нас к кустам — значит мы пошли сюда уже не зря.

— Веди, — сказал я.

Громила шумно втянул носом воздух, но промолчал.

Латиф просиял.

— Хорошо! Хорошо, шурави-брат. Быстро найдём. Он тут. Я чувствую.

— Чувствует он, — проворчал Громила.

Мы пошли.

Латиф шёл впереди, то и дело свистел. Посвистывал как-то по-особому а еще напивал что-то на своём. Несколько раз останавливался, приседал, трогал землю, смотрел на камни. И всё это делал слишком ловко для простачка. Не по-книжному ловко. По-жизненному. Как человек, который с этими склонами давно на «ты».

Я заметил, что он и дорогу выбирает грамотно. Не ломится напрямик. Обходит открытые места. Держится там, где легче подняться и где сверху чужому глазу будет сложнее заметить его снизу. Не от шакалов так ходят. И не за ишаками.

Громила, видно, заметил то же что и я. Потому что один раз, пока Латиф ушёл на пару шагов вперёд, наклонился ко мне и пробурчал:

— Видали? Как мышь по камням шныряет. Не нравится он мне.

— Мне тоже, — ответил я.

— А всё равно идём.

— Идём.

Он покосился на меня исподлобья, будто хотел сказать: ну и на кой черт тогда мы это делаем? Но не сказал. Может, потому что и сам уже понял — вопрос не в доверии.

Через четверть часа Латиф вскинул руку.

— Вон!

Между двух камней, в жидкой тени, стоял ишак. Серый. Невзрачный. С длинной унылой мордой. Он стоял, как ни в чём не бывало, и жевал какой-то куст, словно вокруг не было ни шакалов, ни паники, ни всяких других опасностей. На спине у него висели два потрёпанных мешка. Один съехал на бок. Верёвка на поклаже перекосилась. Из-под неё торчал край свернутой кошмы и пучки сушёной травы.