Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 50

Когда шаги стихли, Саша повернулся к Хабибу.

— Что они говорили?

Старик долго не отвечал.

Очень долго.

Потом всё-таки поднял на него глаза.

— Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра один из нас уйдёт отсюда отдельно.

У Саши внутри всё сжалось.

— Кто?

Хабиб медленно кивнул в его сторону.

— Ты.

Самад коротко, совсем по-детски выдохнул.

Нур-Мухаммад опустил взгляд и ничего не сказал.

Саша смотрел на старика и чувствовал, как в висках начинает биться кровь. Быстро. Тяжело. Это был не страх — злость, от которой теплеет в затылке и пальцы сами собой сжимаются в кулак.

Отдельно.

Значит, времени больше нет.

Он опустил руку к дренажу. Нащупал камень. Вдавил в него большой палец изо всех сил. Тот с хрустом подался ещё на сантиметр.

Сырой комок глины остался у него под ногтем.

Нужно было что-то решать. Сейчас. Отвечать за всех он не может. Защитить всех при побеге тоже не может. Но может вернуться за ними, когда выберется сам. Вернуться с помощью. Ведь его ищут свои. Совершенно точно ищут. И помогут, если он выйдет на них. И если не погибнет в этих стенах.

— Ночью, — шепнул Саша тихо. — Сегодня ночью

— Что? — встрепенулся было Хабиб.

— Я уйду сегодня ночью, Хабиб. Один.

Старик округлил глаза. Нур-Мухамад уставился на Сашу с изумлением. Самад — с непониманием. Парень либо не расслышал его слов, либо просто не понял.

— Вы правы, — выдохнул Саша, — если что-то пойдет не так, вы не должны гибнуть из-за меня. И если я пойду один, вас не тронут. Вы нужны живыми.

Саша повел по всем троим взглядом. Понизил голос:

— Но клянусь… Клянусь жизнью, я вернусь за вами. И приведу помощь.

На следующий день на ноги я встал только к полудню.

Не потому, что до того не пытался. Пытался. Ещё с утра. Сначала сел на койке, посидел, пока перед глазами не перестало плыть. Потом свесил ноги. Доски пола в землянке показались дальше, чем были на самом деле. А когда попробовал подняться, в боку так нехорошо потянуло, что пришлось снова сесть и выругаться сквозь зубы.

Чума, конечно, был прав. Рана ещё не успела как следует схватиться. Стоило напрячь пресс или просто резко повернуться, как внутри будто бы что-то царапало. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело само, без спроса, начинало двигаться осторожнее.

И всё же к полудню я поднялся.

Сначала постоял, упёршись рукой в край койки. Потом сделал шаг. Другой. Мир чуть качнулся, но не упал. Значит — жить можно.

В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.

Ну ничего, это не на долго…

Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.

Я хмыкнул и вернулся к койке.

Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.

Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.

Некоторое время просто смотрел.

Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.

Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.

— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.

Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.

Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.

Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.

Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.

Я поднял голову.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.

Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.

— Ну что, товарищ прапорщик? — сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. — Как себя чувствуете?

Я отложил зеркальце на тумбочку.

— Нормально.

Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел — ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.

— Ага, — протянул он. — По вам видно.

— Ты чего пришёл? Пожалеть меня?

— Вот ещё, — фыркнул Громила. — Было б кого.

Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.

Некоторое время мы молчали.

Потом он спросил:

— Идти готовы?

Я поднял на него глаза.

Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.

— А ты? — ответил я с улыбкой.

Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.

— Переход-то сдюжите? — проговорил он уже тише. — Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.

Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал:

— Все будет нормально.

Он следил за мной внимательно. Очень внимательно. И, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы. Видел, как я сначала задержал дыхание, когда встал. Видел, как не до конца разогнулся сразу. Видел всё. Но спрашивать повторно не стал.

— Ну да, — проговорил он, коротко кивнув. — Не гляди, что железякой в пузо получили, а все такой же стреляный воробей, как всегда.

— Сомневаешься?

— Нет, — он качнул головой, — вы сомневаться не разрешали. Или как?

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Я наклонился. Осторожно, чтобы не дёрнуть рану. Взял ремень, снял с вешалки китель надел, подпоясался.

— Далеко пойдём? — спросил он спустя секунду.

— Не очень.

— Вверх?

— Увидишь.

Он тихо выдохнул носом. Наверное, хотел чертыхнуться, но сдержался.

— И как вас товарищ лейтенант отпустил? Не рано ли вам выходить?

— Отпустил. Видишь же?

— Вижу, — вздохнул Громила, — и еще вижу, что мне, в мой выходной, с вами придется топать.

— Если хочешь, можешь оставаться. Я тебя не тащу.

Громила сначала застыл так, будто его молнией прошибло. Потом потемнел лицом. Обиделся видать.

— Да ладно вам… Я ж это так. Просто…

— Пойдем ко мне в каптерку. Возьмем снаряжение и оружие в оружейке, — проговорил я, взяв панаму.

— Я, товарищ прапорщик, чего спросил-то, — заговорил он, пока я надевал панаму. — Если станет худо — вы скажите. Без геройства.

Я поднял взгляд.

Вот оно. Не «не сдохни по дороге". Не "не хочется вас тащить обратно». А именно это: если станет худо — скажи. То есть, он уже внутренне согласился меня прикрывать. Взять часть тяжести на себя. И сделал это без красивых слов.