Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 43

Я поднялся на одно колено. Лицо горело. Кровь текла по губам, заливала подбородок, липла к вороту. Я сплюнул. Во рту был вкус железа.

Силуэт противника мелькнул между стволов. То ли отходил, то ли смещался для нового броска. Я вскинул руку, нащупал и достал свой собственный нож. Потом поднялся, утирая лицо от крови.

Теперь душман стоял передо мной неподвижно: руки подняты, плечи напряжены, колени полусогнуты. Нож он держал обратным хватом, готовый в любую секунду пустить его в дело. А потом он заговорил. Пробурчал что-то на Дари. И слов, конечно, я не разобрал.

— Надо же, — проговорил Шер, уставившись на этого худощавого, но широкоплечего шурави, замершего в стойке в трех шагах от него, — щуплый, а дерешься хорошо.

Говорить было сложно. Шер чувствовал, как после удара этого русского у него раскрошились зубы. Как кровит пораненный язык. Сильно болели ребра. Должно быть приклад, которым ударил его шурави, оставил трещину в костях.

Шурави ему не ответил. Просто не понял слов Шера.

Шер почувствовал раздражение. Но, конечно же, не от того, что русский не понимает его слов. Раздражало моджахеда то, как этот солдат держится.

Он был ранен, лицо его почернело от крови. Неприятная рана растянулась от скулы, через глаз и лоб к самому основанию линии волос. Но Шурави этого будто не замечал. Ни одна мышца не дрожала на его лице. Не дрожала и рука, уверенно державшая нож.

Шер понимал, он не боится его. Не боится смерти. И от этого понимания Шеру делалось не по себе. От этого понимания в груди поднималось неприятное раздражение.

Это что ж выходит? Шер может напасть на него и проиграть? А Шер не любил проигрывать.

Конечно же, эти мысли не возникли у него в голове прямо. Они лишь отразились где-то на границе сознания, добавляя топлива в топку его раздражения.

Шер колебался. Ему казалось, что он выжидает удачного момента, чтобы напасть, но нет. Шер просто колебался.

Это шурави выжидал удачного момента, чтобы ответить на его выпад и убить. А Шер уже понимал, что он это может.

Внезапно, за спиной Шера хрустнула веточка. Он услышал это даже сквозь стоны, крики, суету и выстрелы боя, кипевшего где-то вокруг.

По правое плечо появился моджахед. Шер не понял, кто из его людей это был. Шурави тоже заметил его краем глаза. Но не пошевелился. Будто бы лишь оценил угрозу.

Шер тоже заметил, что этот моджахеддин вышел к ним с ножом. Видимо, автомат потерял где-то в пылу боя.

А потом, справа, из темноты, возник Бахтиёр. У него автомат был, но не было подсумка с патронами. Бахтиёр отвел затвор. Проверил, есть ли патрон в патроннике. Судя по тому, что он отбросил автомат, патрона там не было. Узкий, чуть загнутый клинок Бахтиёра, которым он так гордился, зашелестел в ножнах.

— Какие интересные тут у вас игры, Шер, — проговорил он, — можно и мне поиграть с вами?

— Можно, — выдохнул Шер. — Даже нужно. Закончим с ним быстро. Нужно увести хотя бы тех, кто выжил.

Шурави не шевелился. Он застыл как статуя, но глаза его оставались внимательными. Живыми. И холодными. Даже сейчас.

И это стало раздражать Шера еще сильнее.

— Убить его, — бросил он и шагнул к шурави.

Двое моджахедов шагнули вслед за ним.

Глава 20

Значит, теперь их трое…

Я стоял, смотрел на них и чувствовал, как кровь неприятной, скользкой массой ползёт по лицу, заливает глаз, стекает по губам. В правой половине мира всё уже было мутным, красным, как через грязное стекло. Левый глаз держался. Пока.

Нож в руке был липким от моей собственной крови. Или чужой. В любом случае, это было не важно. Важным оставалось лишь одно — нужно было действовать.

Бежать от них нельзя. Все, кто бежит, всегда умирают первыми. Но и ждать было нельзя. Потому что нельзя отдавать преимущество своему противнику.

И тогда я пошел на них первым. Но целил не в того, с которым дрался полминуты назад, а в сторону, туда, где стоял третий, худощавый, возможно, самый молодой из них.

Они, видать, этого не ожидали. Думали, что я останусь защищаться, или и вовсе в отчаянии полезу на главного. Но я выбрал себе другую цель, того духа, что был ближе и явно физически слабее остальных.

Остальные не успели среагировать. Я врезался в него плечом, он отшатнулся, споткнулся о корень, попятился, и в этот момент я ударил его в корпус. Нож вошёл под ребра легко. Как я того и ожидал.

Любой другой, кто никогда не сходился с врагом в рукопашную, наверное, и не подозревал, как на самом деле легко убить человека. А я это знал.

Он захрипел. Схватил меня за плечо, пальцы сжались, впились, будто дух хотел удержаться на ногах или утащить меня с собой. Я рванул нож, выдернул, снова ударил — быстро, вслепую.

Он обмяк. Осел. Всё произошло меньше чем в три секунды.

Я оттолкнул его от себя, и он повалился в листву, как мешок.

Не успел я повернуться, как справа в меня влетели.

Удар был тяжёлый. Жёсткий. Он пришёлся мне в бок. Воздух выбило из лёгких. Я согнулся, и тут же получил ещё — по плечу, по голове. Удары были тяжёлыми. Видимо, дух бил пяткой рукояти ножа, ведь мы стояли так тесно, что размахнуться и как следует ударить остриём никто не мог.

В ушах зазвенело.

Я качнулся, но не упал. Вцепился в него. Он дёрнулся, когда почувствовал, как я схватил его вооружённую руку.

Слева уже шёл третий. Тот самый, крупный, с которым я схватился в самом начале.

Тогда я понял: сейчас меня сомнут. И сделал единственное, что пришло в голову, — ткнул коленом духу, с которым стоял в клинче. Получилось удачно. Так везёт редко, ведь я попал ему в пах.

Душман глухо выдохнул, застонал сдавленно, и его тело, против воли, попыталось изогнуться в болевом позыве. Я ему не дал. Вместо этого толкнул вперёд, на здоровяка, и пошёл следом, потому что пыхтящий от боли дух не отпускал меня.

Тот, здоровый, рявкнул что-то на дари, коротко, зло. Наверное, это было ругательство. Потом попытался отступить, но, видать, зацепился ногой за какой-то корень.

Я это почувствовал. Не увидел — именно почувствовал. Понял по его перекосившейся фигуре. По тому, как он всплёскивает руками, чтобы удержать равновесие.

И тогда я понял — сейчас подходящий момент. И ударил.

Не красиво. Не точно. Как получилось.

Нож вошёл душману, которым я отгородился от гиганта, в шею сбоку. Он дёрнулся. Держась за меня обеими руками, как утопающий. Кровь хлынула горячей струёй прямо на кисть. Он захрипел, захлебнулся, и я только тогда оттолкнул его от себя.

Душман рухнул почти без звука.

Теперь остался один.

Лица его в темноте и за завесой крови я не видел, но смог проследить за его взглядом. Здоровяк смотрел на тело только что упавшего душмана. Смотрел с изумлением. Несколько мгновений мне казалось, что он сейчас отступит, что обернётся и побежит.

Он не отступил. Ни на шаг.

Мы замерли на секунду. Дыхание у него было ровное. Я слышал, как он втягивает воздух. Глухо. Тяжело. Но ровно. А моё — сбилось.

Я чувствовал, сколько сил пришлось потратить, чтобы одолеть этих двоих. Конечности казались тяжёлыми, ватными. Казалось, сколько ни бей этими усталыми руками, ран врагу не нанесёшь.

Резкие, взрывные движения с напряжением всех мышц тела, чтобы компенсировать недостаток силы, давали о себе знать. Я дрался так, как дерутся десантники, у которых физической силы хоть отбавляй. Но теперь я не был десантником. Зато был пограничником. А значит — был выносливым.

Он шагнул первым. Я ответил на его шаг.

Он был сильнее и, что важнее, — свежее. Это чувствовалось сразу. В руках. В весе. В том, как он давил. Не бил — давил. Ломал.

Он ударил меня в лицо. Прямо в разрез. Там, где уже болело. Мир вспыхнул белым, потом красным. Я отшатнулся, но удержался на ногах. Стиснул зубы. Не от боли — от злости.

Спустя долю секунды я проморгался и увидел, что он ринулся на меня, чтобы ударить ножом. Но я рванулся вперёд сам. Отчаянно, почти наудачу.