Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 2

Я приказал группе остановиться. Потом указал, кому куда двигаться, кому прикрывать. А потом отдал приказ выйти на дорогу.

Скрываясь за броней горящей машины, мы выбрались по осыпи наверх.

Первое тело лежало лицом вниз. Я присел на корточки, тронул за плечо. Труп был ещё тёплым, но уже начал коченеть. Я перевернул его.

В свете пожара мелькнуло обугленное лицо. Форма была советской. Один из бойцов Качалова.

Я поднялся. Пошёл дальше.

Второе тело лежало на спине, раскинув руки. И тоже частично обгоревшее. Но главное, и этот был наш.

Краем уха я слышал, как кто-то из бойцов ругается матом. Мулла закрыл нос рукавом, осматривая очередное тело.

Третье… четвёртое… Я считал про себя. И все были наши. Однако еще двое остались с другой стороны БТР, той, что смотрела прямиком на кишлак, откуда обстреляли машину. Осматривать их пошли я и Горохов.

Мы обогнули машину, и я подошёл к следующему телу. Оно лежало ближе всех к горящему БТР, и жар от пламени и раскаленной брони чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких метров. Этот был наш. У него обгорел торс.

— Ничего, — тихо сказал Горохов, оглядываясь на кишлак. — Это тоже наш.

— Подсвети-ка мне, — сказал я.

Горохов подобрался ближе. Достал свой фонарик-жучок. Стал мять его в руках, постоянно оглядываясь. Фонарик тревожно зажужжал, выдал тусклое пятно света. Мерцало оно едва ли не три-четыре секунды, но я успел рассмотреть труп.

Это был Качалов. Тот самый прапорщик из штаба. Он умер не от огня. Его дострелили. В грудине, на обгоревшей коже, я заметил отчетливое отверстие от пули.

— Их нет, — проговорил Горохов тихо.

— М-да… — ответил я. — Тогда отходим.

Мы аккуратно, гуськом принялись обходить БТР.

— И что дальше? — спросил Горохов. — Ты же не станешь уламывать Зайцева, чтобы мы…

Договорить он не успел.

Из темноты ударила очередь.

Пули взвизгнули над нашими головами, защелкали по броне БТРа. Мы с Гороховым почти одновременно залегли. Я упал, перекатился, застыл боком и вскинул автомат. Дал длинную очередь в сторону вспышек.

Сначала вспыхивало только где-то за ближайшими дувалами. Но потом вспышки стали появляться и в других местах. Врагов прибавлялось с каждой секундой.

— Первое! — услышал я вдруг голос Пихты, неожиданно сильный, пробивавшийся сквозь треск автоматных очередей. — Прикрыть прапорщика и командира! Огонь! Огонь!

С нашей стороны, из-за БТР, тоже стал раздаваться близкий, гулкий треск автоматных очередей.

— Давай в тень! — закричал я, когда пуля взметнула фонтанчик дорожной пыли в метре от меня. — Отходим! Бегом! Огонь светит! Мы тут как на ладони!

С этими словами я вскочил и ринулся в темноту. Сквозь нарастающий гул завязавшегося огневого боя я только и успел услышать громкое гороховское: «Вот млять!» — прежде чем он бросился вслед за мной.

Глава 2

Вместе мы рванулись в сторону, в темноту. Туда, где свет огня уже не должен был четко подсвечивать наши силуэты на фоне БТР.

Из-за дувала продолжался огонь. А потом, провожая нас, раздалась протяжная, бестолковая очередь. Я не оборачивался, но дал бы руку на отсечение, что ни одна пуля из нее не легла даже и близко рядом с нами.

— Туда! К насыпи! — крикнул я.

Когда мы забежали за лобовую броню БТР, я увидел, как на дороге и за насыпью маячат тени.

— Не стрелять! — заорал вдруг кто-то из гороховских. — Наши, наши бегут! Зацепишь!

Огонь с того фланга прекратился, и мы с Гороховым, один за другим, нырнули за насыпь.

Пули тут же взвыли над головой. Огонь вели откуда-то справа. Враг старался обойти и устроиться так, чтобы большая бронемашина не мешала им видеть нас.

Я лег за насыпью, вжимаясь в остывающую за ночь землю, и короткими, экономными очередями принялся отвечать на стрельбу из темноты. Рядом, тяжело дыша, зло, сквозь зубы матерясь, лупил куда-то в сторону кишлака Горохов. Автомат у него ходил ходуном, и казалось, будто дело не в отдаче. Будто Горохов сам зло трясет свое оружие, чтобы заставить АК выплюнуть как можно больше патронов.

Но мы вывернулись. Вернулись на свои позиции, и теперь от противника нас отделяла дорога и горящая бронемашина. Правда, был и минус. Свет от огня не давал разглядеть ничего, кроме дульных вспышек. Правда, эта проблема наверняка преследовала не одних нас. Духам тоже не получится ничего разглядеть.

— Падлы какие! — крикнул Клещ и разрядил свой АК в зашедших справа духов.

Их видно не было. Лишь дульные вспышки мерцали теперь там, где раньше их и в помине не было.

В паузе, когда я перезаряжался, то глянул на Горохова. В темноте лица не разобрать, только силуэт — широкие плечи, сведённые судорогой напряженных мышц, пляшущий автомат в темноте.

Внезапно автомат его цокнул и замолчал. Горохов принялся ругаться, меняя магазин. Потом попытался передернуть затвор, но тот, кажется, застрял.

— От сука! — выругался он, дергая затворную ручку. — Падлы какие а! А я ведь говорил! Говорил, что этого они и ждут! Хотят, чтобы мы подобрались как можно ближе.

— Зато мы узнали… — Я пригнул голову, когда справа, у дувала, снова замерцало дульное пламя. — Зато узнали, с кем имеем дело.

— Да⁈ И с кем же⁈

— Из чего стреляют? — спросил я и поднял автомат. Дал ряд одиночных наугад, в темноту.

— Чего⁈ — удивился Горохов.

— Из автоматов⁈ — вклинился Клещ и дал вслед за мной очередь примерно в ту же сторону.

— Из автоматов Калашникова, — кивнул я. — Натовского оружия у них нет. Это не американцы.

— Тоже мне, обнадежил… — Горохов обернулся, не прекращая стрельбы. — Может, и не амеры, зато лупят как!

— Согласен, — я хмыкнул. — Лупят как попало. Сектора не держат. Работают неорганизованно. Их не учили стрелять.

Горохов сплюнул, утёр рот рукавом.

— Ну и хрен с ними! Лишь бы не лезли!

— Не полезут, — согласился я, всматриваясь в россыпь вспышек в темноте. — Давят. Левый фланг зачем-то жмут. А там наших мало. Ни плотности огня, ни возможности обойти. Просто патроны жгут, а толку — ноль. Выиграть ничего не выиграют. Видать… зелёнка какая-то.

Я бросил взгляд на наш фланг. Убедившись, что плотности их огня недостает, рискнул, приподнялся, глянул на правый.

Стрельба с той стороны действительно была беспорядочной. Никакой системы, никакого маневра. Просто орут и палят в темноту, надеясь, видать, задавить огнем. Да только огня не хватало. Они не концентрировали его на наших позициях.

— Наши держатся, — сказал я, снова припадая к земле. — Пусть постреляют. Патроны у них не казённые.

Перестрелка тянулась уже минут пять, может, больше. Моя группа залегла грамотно, огонь вёлся расчётливо — по вспышкам, по звуку. Никто не дёргался, ни намёка на панику.

Пихта со Штыком и Мулой работали слева, Кочубей с Клещом справа, вместе с нами. Горохов, хоть и злой, как собака, а своё дело знал — бил коротко, точно, без лишнего шума. Заставлял вражеских стрелков прятаться в укрытие. Не давал им уплотнить огонь.

Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.

Клещ даже вздрогнул от неожиданности — так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.

А еще — тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы — только длинные, светлые рубахи.

Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить — вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.

— Наши! — крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. — Поддержали!

И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.

Я полез за гарнитурой рации.