Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Фролов Андрей - Страница 7

– Переоборудование уборных основательно поубавило сбережения вашего брата, – добавил Чхве таким тоном, будто самолично залез в родовую казну и растранжирил денег, – но граф до последнего верили, что это прекрасные вложения. А уж как тепло зимой!

Илья снова пришел в движение.

Повторил прежний маршрут вдоль окон и быстро осмотрел Шпалерную в обе стороны, а затем задернул шторы под ошарашенными взглядами прислуги. Чхве заметно покраснел, но самовольные действия гостя снова оставил без ответа.

Однако же, когда Харитонов завертел головой в поисках стенника или иной керосиновой лампы, важно подступил к выходу и с демонстративным презрением на лице щелкнул настенным выключателем.

Под потолком залы вспыхнули две электрические люстры.

Андрей потрясенно охнул, Илья с недоверчивым прищуром уставился на проложенные по потолку кабели.

– Подумать только, – хмыкнул Протасов, – домашнее электричество!

– Ваш брат, Андрей Константинович, – с поклоном и вновь не без гордости прокомментировал Чхве, – старались моментально перехватывать любые новинки прогресса, способные сделать жизнь комфортнее.

– Впечатляет, – выразил общее мнение граф. – Однако же, если никто не против, давайте вернемся к делам насущным? Арсений Гуевич, было бы действительно неплохо немного почистить перья после путешествия, а затем, если еще не совсем стемнеет, я отправлюсь в ближайший Дом Даров и проведу инстант с последним приложением брата.

Морщины на бородатом лице стали глубже, и Илья невесело кивнул, словно только того и ждал. Продолжил кружить по просторной комнате, с видом знатока изучая картины на стенах. Несмотря на угрожающий вид, сейчас он казался усталым и немного грустным.

Протасов, заметив невольную реакцию управляющего, всплеснул руками, но все же уточнил:

– Предположу, Арсений Гуевич, что сейчас вы подтвердите мои самые невеселые предположения?

– Увы, Андрей Константинович… – охнул Чхве, уставился в пол, затеребил край длинного купеческого жилета. – Предположу, что Павел Константинович об этом распространяться не стали даже в ваш адрес… Но после увольнения со службы его сиятельство становились все более открытым отрицателем и следов на камне не оставили.

Толстячок вдруг екнул, словно лишнего сболтнул:

– Нам-то его сиятельство ничего не запрещали… впрочем, и не поощряли. И сами в некрофамилианский храм-то хаживать изволили, конечно, причем нередко… но по слухам все на инстанты. Ее сиятельство Юлия Сергеевна, упокой Господь ее душу, тоже тому пути последовала. А к концу весны прошлой Павел Константинович и вовсе на экстракцию решились…

Кореец в очередной раз втянул воздуха, будто собираясь с силами, и действительно поделился с Протасовым, застывшим за спинкой кресла:

– Не велите казнить, ваше сиятельство, как на духу признаюсь, но я взял смелость проверить. Хотел посоветоваться. Узнать, как особняк лучше содержать, как развитие вести. И даже не один обол из личных средств на это употребил. Но Юлия Сергеевна в мортините многократно более меланхолична, чем при жизни, в беседы вступают, словно силком тянешь, а следов господина Протасова сыскать и вовсе не случилось…

Илья остановился у камина, задумчиво провел пальцем по чугунной статуэтке лошади на мраморной полке. Склонил голову, будто прислушиваясь к уличному шуму за окнами или внимательно обдумывая слова Чхве. Андрей побарабанил пальцами по резной спинке кресла, уставился в дальний угол и покивал сам себе.

А Наталья вдруг всхлипнула, причем громко, гулко, но совершенно по-бабьи:

– Горе-то какое, вашсятельство… Так и не услышал дом этот детского смеха, но так хоть вы теперь возверну…

Харитонов повернулся в ее сторону совсем чуть-чуть. И велел-то негромко, но прозвучало так хлестко, будто кнутом тяжелым щелкнули.

– Немедленно прекратить! – бросил он, продолжая разглядывать статуэтку.

Женщина умолкла на полувсхлипе, прижала ладони к лицу и выскочила в смежную комнату.

Арсений побагровел, стиснул кулаки и даже надвинулся на Илью, сейчас стоявшего к нему спиной. Скрипнула паркетина, тот чуть склонил голову, плечи окаменели, но Протасов звонко прихлопнул ладонью по игровому столу.

Чхве замер, обернулся; сглотнул комок, отступил на прежнюю позицию.

– Прошу извинить моего помощника, Арсений Гуевич… – задумчиво сказал Андрей, хотя искреннего извинения в голосе не прозвучало. И вдруг сменил тему, заставив управляющего особняком даже приоткрыть рот: – А вы, как я сумел уловить, тоже ко двору некрофамилианскому дружеских сношений не имеете?

Кореец смерил крепкую спину Харитонова уничижительным взглядом, затем запоздало поклонился графу.

– Никак нет, Андрей Константинович, – ответил он, и голос еще подрагивал от злости. – Православные мы, ваше сиятельство. Однако ж если иконы способны недовольство вызвать, я лично уберу все…

– О, не стоит утруждаться, к ним я привык еще при жизни папеньки… – Андрей потрогал пальцем кончик носа. – Во всяком случае, пока точно оставьте. Этот вопрос мы решим позже, но я не думаю, что кто-нибудь окажется обижен.

Он заметил нерешительность на лице Чхве и кивнул, дозволяя любой последующий вопрос.

– А вы, Андрей Константинович, не сочтите за дерзость и дозвольте также узнать? – Арсений переступил с ноги на ногу и торопливо пояснил: – Для управления домом любая мелочь важна, знаете ли…

– Не отрицатель ли я?

Протасов улыбнулся, немного невесело, немного едко.

– Что же, господин Чхве, – признал он и чуть развел руки в мнимом покаянии, – так уж вышло, что к таковым можно отнести и вашего покорного слугу. Даже несмотря на энное число курсов училища и прохождение духовных практик некрофамилианства в русских колониях. Однако нетерпимости не испытываю ни к одной из конфессий, включая упомянутое взаимодействие с Дарами. Да и веры в отсутствие смерти как таковой решение сие не убавило. Не так ли, Илья Альбертович?

Теперь Харитонов развернулся к камину спиной, скрестил руки на груди и оперся лопатками о каминную полку. Глаза его – вновь безжизненные, будто у опасной змеи, – впились в графа.

– Все так, ваше сиятельство, – прошелестел он. – Мне бы не удалось описать ваше отношение к духовности более метко.

Арсений Гуевич чуть-чуть отступил от Ильи, смутился, оправил заправленный за ремень картуз.

– Где похоронен Павел? – вдруг спросил Протасов.

– Здесь он, в особняке и остался! – выпалил Чхве, определенно обрадованный переменой темы: – Павел Константинович ведь даже когда… когда отрицательствовать начали, все больше про кремацию упоминали, дабы по стопам деда вашего Николая Александровича… А к началу осени адвокаты вопрос в эту сторону и порешили. Костей на убранство Домов, конечно, брать не дозволили, но прах вашего брата домой возвернули. В семейном колумбарии он, во дворе и покоится…

– Идемте, – незамедлительно распорядился Андрей.

– Сейчас же?

– Да, сейчас же. Ванна обождет, особенно если не нужно тратить время на разогрев десятков ведер воды!

Прежним путем в обход главной лестницы граф, за ним Чхве и следом Харитонов вернулись во дворик особняка. Наталья тут же неслышной тенью проскочила в гостиную прибрать чашки и кофейник.

В дверях Чхве что-то пробормотал по-корейски. И будто бы даже надулся, решив при помощи физических комплекций не позволить иноземному выскочке выйти прежде него, но Илья и не стремился опережать. Улыбнулся, бросил котелок на пуф и покинул дом последним.

Снаружи Харитонов осмотрелся. Внимательно оглядел подпирающие двор окрестные дома, запертую калитку, пустующие пока, но уже вычищенные от жухлой травы клумбы.

Вечерело, на столицу опускались торопливые весенние сумерки.

Беседка семейного колумбария оказалась крохотной, два на два метра внутренней площади; но красивой, выстроенной с любовью и недешево. Множество пустующих ниш с безликими заслонками перемежались редкими поименованными. В том числе – Павла Константиновича Протасова и его супруги.