Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений - Страница 76

— Слушаюсь, — сказал Кравченко.

И в этом «слушаюсь» Волков услышал то, чего давно не слышал в штабных голосах: не служебную короткую готовность, а что-то другое, ровное, как у человека, который только что поставил на стол свою жизнь и удивился, что стол под ней не провалился.

— Поручик. Один вопрос.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Кто у его превосходительства завтра соберётся, кроме Рейса?

Кравченко взглянул на собственные ладони, как смотрит человек, проверяющий, не дрожит ли в них что-нибудь, потом поднял глаза.

— Полковник Рейс. Подполковник Никитин из инженерного управления района. Штабной офицер для особых поручений — без указания фамилии в моей книжке; я его лица сегодня не видел, видел только спину. И ещё один. Адъютант его превосходительства генерала Фока — поручик Водяга. Это всё.

Волков встал.

— Шинель не снимали, поручик. И славно. Сейчас выйдем. Тихо. До штаба дивизии — двадцать минут пешком, в двуколку садиться не будем, поедет одна двуколка для бумаг. По дороге не разговариваем. На углу Этажерной и Хлебной не оглядываемся. Если кто окликнет — отвечаю я. Согласны?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— И, поручик. — Волков задержал руку у замка. — Записная книжка у вас в правом кармане шинели или в полевой сумке?

— В сумке, — сказал Кравченко. — В сумке у меня — и она, и ещё две. Одна — служебный журнал, по штабу. Вторая — пустая. Я её взял на случай, если придётся вторую завести с этой минуты другим почерком.

Волков выждал ещё секунду.

— Молодец, поручик, — сказал он коротко, без выражения. — Шинель не расстёгивайте. Идём.

Они вышли в ночь.

На улице мороз стоял ровный, не злой; снег под сапогами не скрипел, а коротко продавливался; в воздухе пахло дровяным дымом из тех квартир, где ещё топили, и мёрзлым деревом из тех, где топить было уже нечем. На углу Тигрового хвоста и Этажерной за фонарём стоял часовой, узнал Волкова по шинели, козырнул, не двинувшись. Волков козырнул в ответ; Кравченко — тоже; обе фигуры прошли мимо, не сбавив шага.

Этажерная вывела их к укреплённому району не прямо, а наискось. Окна штаба района горели в одиннадцати местах. Семь окон было в субботу. Сейчас одиннадцать. От субботы до сегодня — двое суток. На угольной полосе у входа стояли уже не двое, а четверо, кучкой, плечом к плечу, один прикуривал у другого; Волков прошёл мимо, не повернув головы.

Штаб дивизии Кондратенко стоял за два квартала от района; в его двух нижних окнах горел тот же ровный жёлтый свет, который горел тут каждую ночь начиная с первого штурма. У крыльца — двуколка ротмистра-почтальона, две лошади. В прихожей на нижней вешалке висели две шинели и одна николаевская со светлым воротником: николаевской здесь не было давно, и Волков, увидев её, на секунду задержал взгляд. Николаевская принадлежала Звегинцеву. Поручик, по своей привычке, не вешал её в прихожей, а заносил с собой в комнату дежурного. Сегодня шинель висела на вешалке: значит, Звегинцев в кабинете и собирается там быть до утра.

— Ваше высокоблагородие, — сказал из-за дверного косяка дежурный казак, узнав Волкова. — Его превосходительство просили вас, как только.

— У него кто? — спросил Волков.

— Поручик Звегинцев, — ответил казак. — Один. С пяти часов.

Волков повернулся к Кравченко.

— Поручик. Сейчас войдём оба. Вы доложите по записной книжке, как сейчас докладывали мне. Не короче. Не длиннее. Если его превосходительство задаст вопрос — отвечайте тем словом, каким записано. От себя — ничего.

— Так точно, — сказал Кравченко.

Они вошли.

Кондратенко стоял у стола, в шинели, накинутой на плечи, без застёжки; на столе — общий план Северного фронта, поверх плана — записка дежурного по Перепелинским воротам с двумя подписями; справа, чуть дальше от керосиновой лампы, — раскладная походная койка, на которой одеяло сегодня было не натянуто валиком, а сбито на одну сторону, как сбивается одеяло у человека, который вставал ночью и, не подобрав за собой, тут же занялся другим. У северной стены, у второго стола, в тени стоял Звегинцев — без папки, с пером в правой руке, в той ровной неподвижности адъютанта, в которой за эти два месяца Волков научился различать столько оттенков, сколько другие различают в чужих интонациях. Сегодня поручик стоял так, как стоят люди, у которых рабочая ночь уже началась и до утра не кончится.

— Капитан, — сказал Кондратенко. — Кто с вами?

— Поручик Кравченко, ваше превосходительство. Адъютант штаба оперативной части. Сегодня вечером был в особняке его превосходительства начальника укреплённого района. У поручика — записная книжка и пять пунктов письма, готовящегося к отправке через Перепелинские ворота в среду двадцать восьмого в семь утра.

Кондратенко перевёл взгляд на Кравченко.

Выражение его лица не изменилось, но серый платок в правой руке прошёл от губ к карману дольше, чем обычно проходил, и Волков по этому маленькому замедлению, которому за последнюю неделю он успел научиться у человека, не желавшего этому учить, понял две вещи сразу: первая — Кондратенко знал, что что-то такое будет; вторая — он не знал, что это произойдёт сегодня.

— Поручик, — сказал Кондратенко. — Если вы, как я понимаю, пришли сюда не по приказу старшего по оперативной части, то скажите мне об этом сразу, чтобы я уже не задавал вам этого вопроса в течение ближайших двух часов. Я не стану записывать вашего ответа. Я прошу его для собственной ясности.

— Так точно, ваше превосходительство, — сказал Кравченко, не моргнув. — Не по приказу. По собственному решению.

— Хорошо, — сказал Кондратенко. — Зачитайте.

Кравченко открыл книжку и зачитал так же ровно, как читал четверть часа назад на квартире у Волкова: пять пунктов, две приписки, состав совещания, время, место, служебные подробности. Кондратенко слушал, не перебивая; рука с серым платком за всё это время не поднималась к губам ни разу — так, словно человек запретил себе на эти минуты ту маленькую привычку, которую обычно себе позволял.

Когда Кравченко закончил, в кабинете была пауза в полторы секунды.

Потом Кондратенко сказал, не повышая голоса:

— Звегинцев. Двуколку к крыльцу. Одну. Без штандарта. Денщика не брать. Сами останетесь. Если до пяти утра будут какие-нибудь сообщения с южного плеча или от Семёнова — отправляйте мне на квартиру Коменданта крепости. До пяти. После пяти — в зал штаба крепости.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — сказал Звегинцев без интонации.

— Поручик Кравченко. Записную книжку — при себе. На квартиру не возвращаетесь. Здесь, в кабинете, ляжете на эту койку до пяти утра. Если ваше начальство в ночи начнёт вас искать, мне ваш сон не страшен. Я отвечу. Шинель снять. Сапоги — на ваше усмотрение.

— Так точно.

— Капитан Волков. Со мной.

Он надел шинель в рукав, не поправляя воротник, не говоря Звегинцеву ни одного из тех слов, которыми обычно прощаются у двери, и в дверях задержался на полсекунды — ровно на ту длительность, за которую успел, не оборачиваясь, добавить:

— Дмитрий Алексеевич. Папахи на улице не снимаем.

И вышел первым.

Звегинцев в дверях, подавая Волкову шинель в рукав, сказал тихо, так, чтобы Кравченко не слышал:

— Дмитрий Алексеевич. Если что — я буду здесь. До утра. Не закрываюсь.

Волков на эту секунду остановился. Он услышал в голосе адъютанта то, что слышал в ровном «капитан» в субботу в коридоре, и то, что в субботу ещё не прозвучало, а сегодня прозвучало, и прозвучало правильно — без напора, без знака. Он только взялся за рукав; этого Звегинцеву было достаточно.

— До утра, поручик.

И вышел.

В двуколке они ехали молча.

Лошадь шла шагом; ездовой сидел спиной, в башлыке; Кондратенко и Волков сидели рядом, плечо к плечу, у обоих на коленях по полевой сумке. Дорога от штаба дивизии в Старый город шла через китайский квартал, где ещё горели в открытых дверях лавок красные бумажные фонари — четыре, сегодня уже не пять, как в субботу. Двуколка прошла мимо, не остановившись.