Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений - Страница 57

Считал шаги не он. Считала за него та внутренняя мерка, которая в военной памяти стояла отдельно от чина и отдельно от устава: сто — мимо первых ворот, мимо часового, который не спросил пропуска и пропустил по форме; ещё сто — через двор, мимо двух пустых повозок и мимо двери, через которую несли в перевязочную тех, кому несли уже не для операции; ещё пятьдесят — через арку второго двора, мимо сложенной у стены большой стопки белой холщовой ветоши, ещё не нарезанной на бинты; и последние пятьдесят — по ровному каменному коридору, в котором в это утро пахло не карболкой и не кровью, а почему-то простой кипячёной водой с мылом, как пахнет на квартире у Семёна по утрам в субботу.

В дверях перевязочной стояла Берсенева.

— Капитан.

— Сестра.

— Сюда.

Она открыла перед ним вторую дверь, а не первую, потому что первая была у Ильина, и у Ильина уже шла операция; провела через узкий коридор, в котором с одной стороны на скамейке сидели четверо ходячих с забинтованными головами, а с другой — на широком столе у окна стояли в простой деревянной мисочке три лимона, и солнце ноябрьского утра сходилось на этих лимонах в один тёплый жёлтый блик, какого в этой части города в эту неделю Волков не видел нигде. Лимоны он отметил не словом, а так, как солдат отмечает на марше колодец у дороги: запомнил, что они есть, и не остановился.

— Кладите.

Он опустил Огнева на стол. Берсенева положила ему руку — не Волкову, Огневу — на лоб, потом на запястье, потом легко, ребром ладони, у самого уха; на «у уха» задержалась на полсекунды дольше, чем на лбу, и сказала так же ровно, как утром у двери:

— Контузия по правому. Кость не прошита. Барабанная справа — на четверть, не больше. Слух вернётся не весь и не сразу. Но вернётся.

— Доктор Ильин подтвердит?

— Подтвердит, когда выйдет от Самохина с пятого. Я могу с двумя такими справиться сама, капитан. Если бы у меня был доктор Ильин на каждого Тихона Савельича, у нас в крепости не было бы ни цинги, ни дизентерии, ни той второй операции, после которой человек не встаёт.

— Я слышу.

— Это полезно.

Он стоял у изголовья, не садясь и не отступая; ноги у него гудели от четырёх часов марша рядом с повозкой и от трёхсот шагов с Огневым на плече, но это гудение он, как и счёт шагов, отдал во внутреннюю мерку и не стал распаковывать. Берсенева работала быстро и без лишнего: мокрая ветошь — за ухо; тёплый компресс — на лоб; короткий, прямой, без вступлений вопрос Огневу:

— Тихон Савельич, слышите меня?

Огнев приоткрыл глаза, смотрел не на неё, а в потолок; губами шевельнул один раз, без звука; кивнул один раз, с усилием. Берсенева кивнула в ответ — ровно, по-деловому, не сделав из этого ни победы, ни утешения, — и сказала Волкову, не поднимая лица от компресса:

— У меня в третьей у окна место есть. Скворцов, которому на горе перебило голень, там же. Голень держим без ампутации вторые сутки; если до завтрашнего вечера без жара — оставим.

— Спасибо.

— Не за что.

Лимоны на столе она не назвала, и Волков их не назвал тоже; только когда Берсенева, дописав две строчки в журнале, подняла глаза от стола и посмотрела на него, он понял, что назвать их всё-таки придётся: лимоны стояли между ними слишком явно, чтобы их не назвать.

— Это к доктору Ильину привезли вчера через китайский квартал, — сказала она. — Не три, а семь. Четыре он уже расписал по списку. Эти три я держу на офицеров по третьей палате. Один — Скворцову. Два — на тех, кого Ильин ещё не выбрал.

— Я понял.

— Вы не для себя. Я знаю, что вы не для себя.

— Я не думал, что вы могли подумать иначе.

— Я и не подумала.

Она убрала ветошь, поправила Огневу шинель под голову, и в этом движении — поправить шинель, а не подушку, потому что подушки в перевязочной не было, — Волков увидел ту же ровность, с какой Берсенева в августе держала чашку на дрожащем столе и в сентябре стояла у фонаря на Пушкинской: руку, которая знает свою работу и не позволяет лишним движениям проступить наружу.

— Капитан.

— Сестра.

— Завтра в шесть к Ильину сюда не приходите. Приходите в третью палату к окну. Тихон Савельевич к вечеру сегодня заговорит, я думаю. Если заговорит — захочет видеть вас, а не меня, и это понятно.

— В шесть в третьей палате.

— И вот ещё.

Она помедлила полсекунды, не ища слов, а отделяя одну фразу от другой, как отделяют чашку от блюдца.

— Когда вы в следующий раз пойдёте на гору, не несите никого на плече от ворот до перевязочной. У вас здесь четыре санитара, которым в этом лазарете нечего делать в такие минуты, кроме как нести. Себя берегите для тех, кого им поднять не под силу.

— Ясно, сестра.

— Не «ясно». Запомните.

— Запомнил.

Двадцать пятого ноября — в четверг, на восьмые сутки после переноса Огнева в третью палату у окна, на семнадцатые сутки внутреннего счёта, к которому Волков не возвращался ни на горе, ни в полусарае, ни в перевязочной, потому что и без того держал его в подкладке мысли, как держат под подкладкой мундира иконку, — японцы с гряды весь день били не по горе, а по 4-му форту: шесть пристрелочных по одиннадцать дюймов с десятью и пятнадцатью минутными промежутками между десятью утра и тремя часами пополудни, четыре из которых легли ровно, два — короче, в склон перед бруствером, в землю, без вреда. На горе с полудня было тихо так, как бывает тихо в осаде в конце ноября, — то есть не тихо, а слышно: пристрелка по соседям, треск рассыпающегося брезента над запасной батареей Ржевского, тонкий неприятный звон порожней жестянки от керосина, забытой накануне у входа в новую полуземлянку, и за этим всем — низкий ровный гул моря, который из гавани доходил до среднего яруса всегда одним и тем же глухим тоном.

Ерёмин с утра сидел у «Максима» на запасной оси, ставил третий поясок ремонтной муфты на ствол, который накануне снял, пронёс к ручью у нижней террасы, прокипятил, насухо протёр и обратно вернул на свой станок. Запасных номеров — двух, как обещал Кондратенко в субботу, — он принял без слов, кивнул, поделил между ними короткие задачи и за пять минут поставил порядок на бруствере так, как у него на «Максиме» стоял порядок с весны: лента — слева, тряпка — справа, кожух впереди, отвёртка — в боковом кармане шинели.

Волков поднялся с обратного ската нижней террасы наверх не по делу, а потому что в шестом часу пополудни Самсонов прислал записку на клочке бумаги с кривой буквой «С» — «Капитан, Спиридон Ильич просил бы вас на средний», — а Самсонов записок без причины на клочках не писал. Поднялся; на бруствере увидел Ерёмина у «Максима» в той же позе, в какой видел его и в начале сентября, и в августе, и в июле; запасные номера — на обратном скате, оба молчат, оба явно ещё не совсем привыкли; на верхнем ярусе у Семёнова часовой Кушнарёв стоит, как стоял всю осень, одним плечом в брустверу, другим — к крепости.

— Спиридон Ильич.

— Ваше высокоблагородие.

— На кожухе с правой стороны?

— Закрыл. Сидит ровно.

— А что вы от меня хотели?

Ерёмин не ответил сразу. Он сидел на корточках у замка, держал в левой руке ленту, в правой — отвёртку с деревянной рукоятью; смотрел не на Волкова, а на ствол. Волков подождал — он умел ждать у Ерёмина, как умел ждать у Огнева, без раздражения и без уговоров. Ерёмин помолчал ровно столько, сколько ему было нужно, потом сказал, по-прежнему не поднимая лица:

— Ваше высокоблагородие. Я на той неделе из Кашинского письма ждал. Не пришло.

— Кашинский — Тверская?

— Тверская, ваше высокоблагородие. Деревня Лопасня, староверческая. Жена там. Двое.

— На той неделе — это какого числа?

— К покровам.

— Покрова прошли, Спиридон Ильич.

— Прошли, ваше высокоблагородие. Я знаю. Я не за тем. Я за тем, что у Тихона Савельича в полевой записной тетради на третьей странице есть Лопасня, Кашинский. Если со мной что не так пойдёт — вы Тихону Савельичу скажите, что писать в Лопасню в эту зиму уже некуда.