За чертой (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 4

В какой-то момент впереди мелькнула вспышка. Где-то далеко, за очередным перегибом ущелья, артиллерия положила зажигательно-дымовой снаряд. Склон на секунду подсветило вспышкой белого фосфора. Наумов замер на мгновение, а потом махнул рукой:

— Правее уходим.

И вся колонна снова молча начала карабкаться по камням. Я шёл следом и думал только об одном. Мне надо учиться. Причём быстро. Потому что война такая штука — она не спрашивает, готов ты или нет. Если командира убьют или ранят, никто не даст тебе времени собраться с мыслями. Просто в какой-то момент все повернут головы на тебя. И придётся вести людей дальше.

А я пока к этому готов не был. Это понимание било сильнее усталости.

Морозов будто почувствовал что-то. Когда мы в очередной раз остановились на короткий привал, он молча сел рядом со мной на камень. Несколько секунд сидели молча. Потом он негромко спросил:

— О чём загрузился?

Я помедлил немного, потом всё-таки ответил честно:

— Да вот думаю… Если с вами что случится, я группу отсюда хрен выведу.

Морозов хмыкнул:

— Это нормально.

— Чего нормального?

— Того, что ты это понимаешь. Хуже, когда человек думает, будто уже всё умеет.

Он сделал глоток воды из фляги и кивнул куда-то в темноту ущелья.

— Я когда первый раз группу сам повёл, вообще чуть людей не положил. Тоже думал, что самый умный. Потом неделю по горам блуждали, пока выход нашли.

Я даже повернулся к нему:

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

Он спокойно хлопнул меня по плечу.

— Научишься. Главное — головой работать и смотреть по сторонам. Остальное придёт.

После этого он встал:

— Всё, привал закончили. Пошли дальше, заместитель. Учись пока возможность есть.

И снова ушёл вперёд в темноту.

Шли всю ночь. Иногда казалось, что это ущелье вообще никогда не закончится. Склоны то расходились, открывая узкие каменные площадки, то снова сжимались так, что приходилось идти боком, цепляясь руками за холодный камень. Несколько раз переходили высохшие русла, где под ногами противно хрустела мелкая галька. Потом опять лезли вверх.

Усталость накапливалась медленно, незаметно. Сначала просто тяжелеют ноги. Потом начинаешь чаще поправлять автомат. Потом ловишь себя на том, что уже не смотришь по сторонам, а тупо уставился в спину впереди идущего.

Наумов темп не сбавлял и больше привалов не было. Только ближе к утру он остановил колонну. Люди молча осели прямо, где стояли. Кто-то прислонился к валунам, кто-то просто сел на корточки. Шаповалов аккуратно поставил ПКМ на сошки и тихо выдохнул:

— Ну и жопа…

— Это ещё нормально, — буркнул Чернов. — Видал я и хуже.

— Конечно видал. Ты ж старый уже.

— Пасть закрой, пока я тебе её прикладом не закрыл.

Разговоры быстро стихли. Шуметь никто не хотел. Небо к этому времени уже начало сереть. Не рассвет ещё, но та самая мерзкая предутренняя полутьма, когда ночь вроде заканчивается, а легче не становится. Именно тогда впереди прошёл сигнал остановиться. Наумов вернулся от головного дозора и тихо сказал:

— Пришли.

Сначала я вообще ничего не понял. Вокруг были всё те же камни и склоны. А потом заметил дувалы, разбросанные по распадку, и почти не заметные на фоне окружающих их гор.

Кишлак оказался полностью заброшенным. Несколько полуразвалившихся глинобитных домов лепились к склону, будто их сюда просто ветром прибило. Крыши местами провалились. Где-то торчали почерневшие балки. Один дувал вообще осел почти до половины.

Следов жизни не видно. Ни дыма. Ни скота. Ни собак. И это как раз напрягало. В Афганистане пустой кишлак — штука подозрительная. Особенно в горах. Наумов долго осматривал всё в бинокль, потом махнул рукой:

— Работаем.

Головной дозор сразу втянулся внутрь. Пошли медленно, аккуратно. Осматривали проходы, заглядывали за стены, проверяли дворы. Сапёры сразу начали смотреть подходы к кишлаку и тропы.

Мы с Морозовым зашли в один из крайних дувалов. Внутри пусто. Пол земляной. В углу остатки очага. На стенах копоть. Воняло старой пылью, глиной и каким-то затхлым тряпьём. Похоже, тут давно никто не жил.

— Здесь дневку сделаем, — тихо сказал Морозов. — Крайний дом, удобно отходить если что.

Я кивнул. Место действительно было нормальное. Дувал стоял чуть в стороне от остальных построек, почти у самого склона. Рядом узкая щель между камнями, через которую можно быстро уйти вниз.

Группа начала устраиваться быстро и без суеты. Морозов распределил дежурство. Шаповалов аккуратно положил ПКМ возле стены и сразу полез проверять сектор через пролом в дувале. Молодые растягивали плащ-палатки, чтобы снаружи не было видно движения. Фляги сразу убрали под стены, чтобы солнце не нагревало воду. Кто-то уже тихо жевал сухпай. Кто-то снимал обувь и растирал ноги. А я поймал себя на мысли, что впервые за всю ночь можно нормально остановиться и оглядеться.

Кишлак выглядел совсем мёртвым. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то наверху сыпется мелкий камень от порывов ветра. Я присел возле пролома в стене и вдруг понял, что глаза сами закрываются. Организм начинал выключаться. Но спать пока было нельзя. Я теперь вместо Быкова, а значить на мне контроль за бойцами. И если старики уже всё сами знали, то молодых нужно было контролировать. Проверить как встали наблюдатели. Потом охранение. Потом проверка секторов. И только после этого можно будет по очереди с Морозовым ненадолго вырубиться прямо на земле, под стеной, обняв автомат.

Морозов в это время сидел над картой вместе с Наумовым. Оба говорили тихо, почти шёпотом.

Я слышал только обрывки:

— … тропа вот здесь…

— … если пойдут через сады…

— … отход на северный распадок…

И снова поймал себя на мысли, что слушаю уже совсем по-другому. Не как боец. Как человек, который пытается понять, как вообще всем этим управлять.

Я поднялся и пошёл проверять посты. Дувал, где мы устроились, был неудобный для долгой стоянки, но для дневки подходил. Снаружи он казался таким же дохлым, как остальные развалины. Но внутри можно было рассовать людей по углам, оставить наблюдателей у проломов и не отсвечивать лишний раз.

Первым сидел Чернов. Устроился правильно, в тени, автомат положил рядом, бинокль держал низко, чтобы линзы не блеснули. Хоть он и рядовой боец, но на боевые ходил ещё тогда, когда я в учебке только казарму драил. Ветеран, который знает побольше меня. К нему у меня вопросов никаких не было, но я всё равно для порядка спросил.

— Сектор?

Он молча показал рукой: тропа снизу, осыпь справа, край кишлака.

— Нормально.

Чернов кивнул. Он, как и все, кто давно воевал в нашей группе, на дополнительный контроль со стороны командиров не обижался. Всякое в горах может случится, и даже опытный боец может свалится от усталости или сделать какую ни будь глупость.

Дальше был молодой, фамилию которого я ещё иногда путал. То ли Кравцов, то ли Кривцов. Для парня это был первый выход. Он устроился хуже. Сидел слишком близко к пролому, плечо почти на свету. Я присел рядом и тихо дёрнул его за разгрузку назад.

— Жить надоело?

Он испуганно обернулся.

— Никак нет.

— Тогда чего светишься? Вон туда сместись. Видишь камень? За ним сиди. И бинокль руками прикрывай.

— Понял.

— Понял он… Так точно нужно отвечать!

Он торопливо переполз в тень.

Шаповалов сидел с ПКМ у пролома в боковой стене. Уложился грамотно. Ствол не торчал наружу, короб под рукой, запасная лента рядом. Вид у него был спокойный, даже сонный, но глаза работали.

— Как мой пулемёт? — тихо спросил я.

— Наш пулемёт, товарищ старший сержант.

— Не наглей.

— Есть не наглеть.

Я хотел было идти дальше, но остановился. Уже нормально рассвело. Солнце ещё не поднялось высоко, но серый свет разлился по распадку, и кишлак стал виден лучше. Вот тогда я и заметил один из дувалов.

Он стоял на противоположном конце кишлака, чуть выше остальных, почти у выхода к узкой тропе. Вроде обычная глинобитная коробка. Но чем дольше я смотрел, тем больше он мне не нравился.