"Фантастика 2026-118". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Зубарева Юлия - Страница 31

— Как бы ты не заболела, мать. Не нравится мне это.

Постояла на крыльце, собираясь с мыслями. Действовать придется наугад, на чистой интуиции. Закрыла глаза и пальцами начала перебирать, ощущая, как наяву, странички Ольгиных черновиков. Так, зажмурившись, пошла к калитке. Наощупь открыла. Первый лист лег под ноги как напольная плитка. Главное, не открывать глаз, нужно дальше, ниже, все ниже и ниже. Нащупывая ногами ступеньки из страниц, Лиза стала спускаться по крутой лестнице без конца и начала. Здесь не за что было держаться. Здесь не существовало времени. Только тонкая бумага под ступней — единственная опора над чужой бездной.

— Я проснусь в любой момент, — уговаривала себя Ходящая по снам. — Мне только посмотреть.

Стопка в руках становилась тоньше, и последние бумажки легли под ноги в этом бесконечном спуске. Лиза открыла глаза. Она была в огромной, теряющейся в густом сумраке пещере. Это не ее сон. Это место вообще на сон не похоже. Где-то недалеко журчала вода. Очертания скрадывались мраком, и только огромная масса горы над головой ощущалась физически как выдавливающее Лизу пространство.

— Ольга! — стала звать потерянную девушку Лиза.

— Га! Га! Га! — отозвалось гусиным гоготом эхо.

— Ну, хорошо. Мне здесь не рады. Я чужой человек, и не уверена, что еще раз смогу пройти этот спуск сама или провести к тебе твоих близких. Оль, тебя ищут. Мама Роза волнуется. Она обещала, что Бабусечка не будет больше воровать твои шарфики. Веня всю Москву излазил, и муж твой Боря штурмует следователей и полицию. Тебя, правда, ищут. Мы думаем, что ты в пансионате на лекарствах сейчас каких-то, вот поэтому так тяжело тебе.

Ответом послужил только невидимый глазом журчащий родник в темноте.

— Подожди немножко, скоро и ты вернешься домой. Тебя обязательно спасут.

Лиза присела на выступающий камень. Ноги после долгого спуска не держали. Накатывали усталость и апатия.

— Знаешь, мне приснилось, что ты маленькая фея с крыльями, такая, как в сказках. Ты ее сама, наверное, создала. Свой образ во сне. Я так не умею. Я вообще мало чего умею, а лезу, как медом намазано. Ты лежала в хрустальном гробу в страшном зале с чучелами ворон. Его больше нет. Мы разрушили его до основания. Они больше не смогут там никого запирать. Оль, возвращайся, давай, может, сможем подружиться, если захочешь. Я тебя по чужим снам погуляю, а ты меня поучишь образы создавать, — продолжала уговаривать Лиза гору, как маленького ребенка.

Пахнуло ветром от знакомых черных крыльев. Иннокентий приземлился на Лизино плечо, а вдали послышался вороний гай.

— Ты нашел свою стаю? Мы их освободили?

— Кар! — довольно ответил вещий птиц.

— Я не могу до нее достучаться. Она где-то здесь. Скрытая от всех. Где-то внутри своего самого глубокого сна.

Черный ее приятель клюнул Лизу в протянутую ладонь и нетерпеливо переступил лапами.

— Нам пора?

— Кар! — теперь еще более настойчивый удар клювом.

Тут действительно нечего больше делать. Послание она передала, а услышали ее или нет, здесь никто не знает кроме самой Ольги. Лиза проскользнула в сознание своего пернатого брата, взмахнула крыльями, поднимаясь над полом, и внезапно увидела окружающее место его глазами.

Вся гора сияла мягким живым светом, она была пронизана драгоценными жилами, как корнями, как венами с пульсирующим подвижными всполохами. Внутри каменной утробы, как внутри матери, свернувшись, спала девушка. В коконе из сияния, падающего сверху, без труда проходящего сквозь камень.

Ворон облетал это чудо по спирали вверх и вверх. Зрелище завораживало. Это было невыразимо прекрасно и одновременно поражало своей скрытой мощью. «Внутреннее сосредоточение», — появилась чужая мысль. Это даже не память, а духовное начало, исток. Столб света пронзал туманную высь, как прямая связь с вселенной, а птица летела все выше, пока не пропало в тумане это видение сияющего любовью убежища души.

— Полетели домой, — попросила ошеломленная Лиза.

Сюда она никого приводить не будет, это не место для экскурсий. Это слишком личное. С Ольгой все будет хорошо, но захочет ли она просыпаться, будет зависеть только от нее самой.

Как передать столкновение с настоящим чудом, божественным проявлением, взглядом вечности? Одно воспоминание о сияющей вселенной истока чужой души вселяло в Ходящую по снам такую спокойную веру в собственные силы, что никому ничего передавать она больше не собиралась. Не надо ничего доказывать, она такая как есть. В груди ярко горел образ чужого сосредоточия, рядом с ним сомнения в собственном даре и выборе пути были бессмысленны. Ты там, где ты есть. В тебе таится самая большая драгоценность мира, не растеряй себя. Сохраняй внутренний свет. Живи.

Открывая глаза в своем маленьком бревенчатом углу с печкой, Лиза больше не видела старой рамы с мухами между стекол, трещин в печном боку, скрипучего пола. Все было так, как надо и никак иначе.

— Эдак и до буддизма недалеко.

Стряхнула с себя это блаженное состояние духовного озарения.

— Стану йогом, буду праной питаться и в Бодхисаттвы запишусь в порядке живой очереди.

Из кухни раздавался божественный запах горячих блинчиков, политых сливочным маслом, и это было лучше всех перерождений душ и поисков высшего смысла.

— Гатэ, гатэ, парагатэ… — напевала Елизавета, совершая свои омовения над алюминиевым тазиком. Обновленная и умытая как ясноокая Аврора выплыла на кухню. Там колдовала над бабкиными сковородками Елена Щедрая, и запах блинов был настолько разлит в весеннем воздухе, что даже приоткрытое окно не давало ни малейшего шанса на сопротивление. Надо было схватить самый верхний горячий, сочащийся маслом блин и только потом, обжигаясь, стараясь проглотить его целиком как чайка, прокаркать: «Доброе утро!»

— Лизка, садись давай. Мужики твои все уже позавтракали. Тебя будить не хотели. Я Виталю в магазин отправила, будем сегодня борщ варить на всю деревню. Давай, я тут уберу со стола. Вот тебе кружка и сметаны еще возьми.

Ленка по-хозяйски, как, впрочем, она делала на любой кухне, куда бы ни попадала, навалила блинов в Лизину тарелку и включила кофеварку. Сновидица смотрела на свою подругу и не узнавала ее. Недавняя ссора сняла лоск с ее укладки, уголки рта опустились, после вчерашних рыданий у Ленки появились мешки под глазами. Надо было бы поговорить по душам, но тащить на себе груз чужих переживаний Лизавета больше не собиралась. Решила, что подруга сама разберется. Она ее простила, а та уже дальше сама. Им обеим нужна была эта встряска, может умнее станут. Улыбнулась таким чужим мыслям и попросила еще добавки.

— Теперь понятно, почему с тобой Мишка долго ругаться не умеет, — произнесла Лизка, запихивая в себя четвертый блин.

— Да ну тебя, — отмахнулась та, но видно было, как хорошее настроение возвращается к прощенной Ленке, как распрямляется спина и даже обвисшие кудри, казалось, наливались знакомой упругостью и блеском.

Потом позвонил Вениамин. Лиза доложилась по форме, что была, послание передала, но больше туда ни ногой. Ни одна, ни с другими. Понимайте, как хотите.

— Может, с нами съездишь? Я водителем поеду, а тебя возьмем секретарем делегации.

— Нет, — легко отказалась Лиза, — не поеду. Но в гости буду ждать обязательно. Все будет хорошо. — Пообещала она обеспокоенному таким категоричным отказом юристу.

В это утро вообще все было по-другому. Лизавета, может, впервые в жизни осознала себя полновластной хозяйкой своих поступков и своей судьбы. Мелкие домашние хлопоты не вызывали раздражения, планы и задуманное могли исполниться, а могли нет. Целостности картины это уже не меняло. Как иногда полезно по чужим снам походить. Взрослеешь вместе с ними что ль?

На улице начинался май. Небо было в бездонной лазури, трава зеленой, а впереди ожидала целая жизнь, полная приключений.

Глава двадцать седьмая

Про богоугодные дела

В детстве Лизонька верила в разное. В домового, кому оставляли блюдце с молоком за порогом, в лешего, которого в лесу просили о грибах и ягодах и обязательно делились горбушкой черного хлеба. Верила, что тесто можно обидеть громкими криками, и поэтому, когда баба Мила пекла пироги, ходила на цыпочках и говорила шёпотом. Почему-то от детства остались только воспоминания о деревенском лете, одном единственном. Как перелетная птица, рожденная в гнезде, возвращается, несмотря на то, что в мире есть миллионы мест лучше, так и Лиза тянулась к старому дому. Умные люди назвали бы это инстинктом. Пусть умничают, а человеку хорошо, и ладно. Возвращаться в душный город Лиза больше не планировала.