Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен - Страница 7

Весь перед нашего дома был забрызган кровью, которая засохла, пока я был без сознания.

И — по этой версии — по всей видимости, я снова начал лунатить, как только сознание выпустило контроль.

На глазах каждого уничтоженного пса лежали полоски чёрной ткани. Даже желтовато-белая собачья голова, оставшаяся под юбкой, была вытащена наружу и тоже завязана. На ней повязка была больше похожа на маску. Язык вывалился и распух.

Всё время, пока мне накладывали швы, сосед кричал, что я угроза, что я ненормальный, что так нельзя. Что человек не может вот так разделаться с четырьмя псами, и любой человек, который это делает, заслуживает усыпления — это его богом данный долг, и ему всё равно, сколько помощников пришлёт округ.

Даже когда помощник шерифа провожал его на заднее сиденье патрульной машины, тот не унимался.

Он пришёл с ружьём — за псами. Ближайшие несколько дней он домой не вернётся, сказала мне мама. А когда вернётся, будет под строгим приказом самого шерифа, наверное. Она разгладила мои волосы с неразрезанной стороны головы и сказала: если я даже ушибу палец ноги в будущем, сосед, скорее всего, сядет в тюрьму.

Дино просто стоял у маминой ноги и смотрел на меня.

Теперь я был братом, который схватился с псами по соседству и победил.

Только это был не я.

Помощник шерифа это тоже как будто знал, думаю. На его работе видишь, что человеческое тело способно и на что нет, наверное. Оцениваешь место происшествия с порога, чтобы правильно распределить ответственность. И кое-что сводится к простым законам природы.

Может ли невысокий двенадцатилетний вот так наброситься на стаю псов, когда каждый из них тяжелее его?

Не говоря о том, что, по их словам, я был в полудрёме, когда мама добралась туда — вызванная Дино, который не умел считать до двенадцати, но смог разобрать её номер на стене и набрать его в телефоне.

Вот это и было настоящим чудом того дня, по-моему.

Мама просто снова прижала меня к себе, когда скорая и помощник шерифа уезжали. Когда наконец стало тихо.

Там, где она нашла меня, — рассказала она, — я был наполовину пролез под юбку в углу, под её спальней. Это был не совсем вопрос. Но я мог бы ответить, думаю.

Не ответил.

Она не спрашивала про своё последнее чёрное кухонное полотенце. То, за которым мне пришлось бы войти в дом из его ящика. Ключ у меня был, но зачем я запирал бы за собой дверь? Зачем вообще выходил наружу — с псами-то? Зачем вообще был дома?

Только: то, как я разодрал полотенце на ровные полоски, — я представлял, что сделал бы это зубами, начав разрыв с края, потом тянул ровно вниз по прямой, три раза. Руки в крови — не от того, что не зажимал голову, и не от того, что колотил ими об землю с колесом в основании столба тетерболла, а от того, что хватал четырёх псов с обоих концов и разрывал каждого пополам.

Около сумерек помощник шерифа вернулся на личном пикапе и осветил фарами фасад нашего дома — свет, проникавший в окно, был достаточно ярким, чтобы бросить тень меня и Дино на заднюю стену у телевизора. Мы стояли в окне, глядя на него.

Он собрал то, что осталось от псов, поднял остатки в кузов пикапа, потом шагнул на крыльцо, и мы отступили назад.

Мама говорила с ним у двери вполголоса — слов не разобрать, — и в конце они не обнялись. Но думаю, могли бы.

Ради папы я делал вид, что не замечаю.

После тушёного мяса из банки — нашего с Дино любимого, потому что к тушёнке прилагалось неограниченное количество крекеров, с которых можно было слизывать соль, — мама ввернула другую лампочку на крыльце и долго водила граблями туда-сюда по земле перед крыльцом.

Другую лампочку она взяла потому, что когда включила прежнюю для помощника шерифа, она светила красным — была подёрнута или забрызгана кровью. Я так и не видел сам этот патрон, только кровавый свет, который он размазывал по крыльцу. Помощник шерифа выкрутил его, швырнул в кузов пикапа, как ничего особенного. Просто ещё один мусор, который выбросят в какую-нибудь яму на краю поля.

Крупное он забрал, и теперь мама вгоняла мелкое в землю.

Я думал — из этого теперь может вырасти что угодно.

Когда мама вошла, было видно: она хочет задать мне тысячу и один вопрос — но вместо этого мы просто смотрели детектив с крутой машиной, потом она укутала нас обоих в постели, поцеловала, как раньше.

Я проснулся часы спустя — решил, что наконец-то сплю, потому что не чувствую, как стою. Значит, я парю, правда? Нет. Значит, ноги снова онемели. Я «умертвил ноги», выйдя из кровати. И у меня было отчётливое ощущение в горле, что я только что что-то говорил.

Из этого следовало сразу два вопроса: что я говорил? и кому?

Я был один на кухне, холодильник за спиной открыт, холодный воздух на задней стороне бёдер.

— Спасибо, — сказал я темноте, ночи. Потому что это, казалось, то, что следовало сказать — за тот день. За псов.

Вместо того чтобы идти обратно в постель, как обычно, как разумно без одеяла, я обошёл скрипящие части пола до дивана и лёг, запрокинув голову на подлокотник. В мёртвом экране телевизора был блик от лампы, и я смотрел на него, моргая как можно реже, потому что как только этот луч света прервётся — это что-то будет означать: что-то прошло между мной и им. Если это придёт справа — папа закончил с починкой Дино. Если слева — только начинает.

Я хотел снова его увидеть. По-настоящему. Не просто думать о том, каким он, наверное, был в моём возрасте. Не просто выстраивать его образ из маминых рассказов. Не просто видеть его через слова его сестёр, которые помнили только лучшее. Я хотел увидеть его таким, каким видели его псы — в полном наряде с раскрашенным лицом.

Ещё бы они завизжали. Хотя это уже не имело значения.

Даже смерть его не смогла остановить. Четыре крупных пса мало чем рисковали, правда?

Когда огни шоссе наконец заслонились — это было не потому, что я задрёмываю, — там была фигура.

Дино.

Он называл моё имя, искал меня.

По всей его спине и животу были ругательства и рисунки, которых мама не видела, потому что он уснул в школьной одежде за детективом-с-машиной. За ночь ему стало жарко, и он стянул рубашку.

— Динёр, — произнёс я, не садясь.

Он обернулся на звук, лицо пустое, ни на что не рассчитывает. Я провёл его в ванную и тёплой тряпкой со временем оттёр все слова, которые написали на нём в автобусе. Все рисунки, нарисованные на нём, пока меня не было рядом.

Мысленно я говорил папе, что мне жаль. Что в следующий раз и во все следующие разы я буду рядом.

За левым ухом у Дино был синяк. Который никак не мог быть от губ. Я видел, как ребята в школе делают это другими способами. Лучший — это так называемый «дядюшка Сэм» на подбородке: зажать кожу подбородка крепко, в чернослив, пока кто-то не подлетит сверху и не шлёпнет по этой руке, оставляя синяк. Но ещё был способ вроде удара по мышце руки. Я не видел его вблизи. Насколько я мог судить, нужно было щипнуть чью-то кожу между первыми двумя костяшками, потом сплюнуть на неё и сильно скрутить.

Вот какой образ у меня остался от автобусной поездки Дино домой.

Я провёл его за плечи обратно в постель. Всю надпись я смог стереть, но не синяк за ухом. Синяк не отмыть, сколько ни три, какой бы горячей ни была вода.

Синяк был большой — должно быть, старшеклассник, с такими руками.

И сколько людей прошлись по нему своими слюнными дорожками?

Я ненавидел их всех. Ненавидел так, что от этого жгло глаза.

Я укутал Дино, поцеловал, как мама — он был уже в полудрёме, наверное, не понимал, кто именно, — и когда я выпрямился, взгляд скользнул по отражению в его окне.

В дверях комнаты Дино стоял мужчина.

Со всех сторон от него торчали перья.

Это была просто форма, тень в стекле, но я знал его.

Я закрыл глаза, дал ему уйти.