Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен - Страница 10

Я стрелял в кого-то выше меня, хотя. Это значило, что выстрелы были более или менее направлены вверх и продолжали подниматься, пройдя насквозь.

Позади нас был только пустой загон.

С несколькими лишними унциями свинца в нём теперь. Несколькими осколками, осевшими в пыли, покрытыми кровью для насекомых, если у них вообще есть языки.

Всё это — примерно за три секунды.

Целая жизнь, конечно. Но и мгновение тоже.

Мир был так тих после всего этого звука. И потому что я оглох.

Я позволил пистолету грохнуться на пол.

Он упал на ствол, завалился мне на голую лодыжку. Я отдёрнулся, шагнул вперёд — посмотреть, что я сделал.

На спине, прямо за задними ступеньками, лежал сосед, пришедший за мной именно так, как он и говорил. В руках у него намертво был зажат другой дробовик — будто, если просто держаться за него, нельзя будет провалиться сквозь то, через что он сейчас проваливался, потому что длина не позволит, удержит.

Не удержала.

У него не было лица — было месиво пузырящегося красного вместо тела.

Грудь у меня ввалилась, всё тело как-то заколыхалось, и когда я поднял взгляд, рядом стоял помощник шерифа. Голый.

Многие взрослые мужчины просто отвесили бы оплеуху наглому двенадцатилетнему недорослю, который взял пистолет и вот так разрядил его в заднюю дверь — для привлечения внимания.

Не этот помощник шерифа.

Его звали Ларсен.

Годы спустя он будет баллотироваться в шерифы.

В предвыборной речи он, наверное, не упоминал, как вбил мне колено в бок, так что я тряпкой перелетел в стену с обшивкой. Наверное, не писал на плакатах, как не дал мне упасть, а удержал левой рукой — для правого кулака, бьющего в зубы.

Но я был убийцей.

Убийцы получают то, что заслуживают, правда? Теряешь свои права, когда начинаешь укладывать людей, как я только что.

На третьем ударе помощника шерифа мама уже ехала верхом на его руке.

Я тем временем был на ковре, голова повёрнута в сторону открытого дверного проёма комнаты Дино.

Он стоял в нём, лицо расслабленное, тонкая нитка прозрачной воды стекает из-за уха.

Я сделал из него снимок в голове, чтобы сохранить на потом — для всего, что будет: суд, камеры, что угодно.

Снимок у меня до сих пор.

На следующий день никто из нас не вышел из дома. Ни я с Дино — в школу, там всё равно не было оценок, которые можно было бы испортить, — ни мама на работу. Это значило, что придётся искать другую работу, наверное — что-нибудь в ночь вместо дня, но это всё было на потом.

Мы сидели на диване и смотрели что бы там ни шло по телевизору.

Помех было столько, что почти не понять было, кто есть кто.

Когда мама наконец выключила его громоздким старым пультом, изогнутый зелёный экран отразил нас троих.

Помощника шерифа не было.

Мама не просто царапнула его. Она выросла на резервации. Она начала драться на школьном дворе, дошла до стычек на парковках, однажды засадила вазой кому-то в лицо на поминках. Когда помощник шерифа в итоге ушёл, он ушёл, прихрамывая, и крутил рукоятку своего окна не той рукой.

Больше никаких помощников не приехало. И шерифа тоже.

Я смотрел на свой силуэт в экране телевизора, уверенный, что в следующий раз, когда его включат, этот контур останется, но заполнится моим лицом. ИНДЕЙСКИЙ ПОЧТИ-ПОДРОСТОК ЗАСТРЕЛИЛ СОСЕДА ИЗ-ЗА ПИТОМЦЕВ — или что-нибудь такое.

Но. Однако.

Где все?

Почему я всё ещё здесь?

Не потому ли, что я использовал «запасной ствол» помощника шерифа — я знал этот термин, — а не его штатный табельный пистолет? Сдать меня — значит сдать себя?

Не сходилось.

Большую часть ночи я был в полузабытьи, мама пыталась остановить кровь из губы, носа и уха. Это был не шок, но и не полное бодрствование.

Теперь я был в полном сознании. Насквозь. Сердце колотилось.

Когда помощник шерифа уехал, он уехал один.

До этого он уезжал с мёртвым — уликой, — сложенным в кузов пикапа.

На этот раз просто уехал — оставил нам разбираться.

Мне разбираться.

Я выбрался из-под маминой руки и одеяла, переложил руку Дино с себя на маму, и первым делом — к раковине, за кружкой воды, которую не хотел. Просто нужен был предлог выпутаться из гостиной.

Потом — в ванную, которая не нужна была, в конце коридора.

По дороге я чуть приоткрыл заднюю дверь.

Тела не было. Крови не было.

Я сглотнул ком, вышел, чтобы убедиться. Потом спустился по трём деревянным ступенькам, стопы наготове к заусенцам, которые я знал, что заслужил.

Примерно в десяти футах справа одна секция юбки... она не хлопала на место, нет. Медленнее. Этот кусок гофрированной жести, или алюминия, или чего там, — его удерживали и осторожно возвращали в тщательный нахлёст.

Дыхание участилось. Я споткнулся о ступеньку — нога провалилась к консервной банке-пепельнице, край банки ободрал лодыжку, пятка бухнула в пепел — запах дыма поднялся в воздух кругом.

Но я всё ещё мог видеть. Нужно было видеть.

В земле были борозды от волочения.

Не от сейчас — а от, как я прикинул, от того времени, когда меня колотили в ковёр в коридоре. Когда я смотрел в комнату Дино.

Папа.

Если кошка и насекомые и то, что он пил из Дино, смогли вернуть его достаточно далеко, чтобы утащить под дом взрослого пристреленного человека, — что с ним сделает труп взрослого пристреленного человека?

Я втянулся обратно в дом, закрыл дверь, повернул задвижку, и ненавидел, что должен был называть её так в голове.

После выходных, которые прошли в основном за тем, что я всю ночь стоял в дверях комнаты Дино, а потом засыпал на диване под мультики, мы снова стояли на остановке. Шестиклассники и даже семиклассники либо давали нам место, либо не придумывали, что ещё можно сделать с моим лицом сверх того, что уже сделано. Мама сказала: если школа попытается вызвать службу опеки, пусть заодно позвонят в управление шерифа.

Проходя мимо соседской сетки, псов, которые нас донимали, больше не было. И хозяина тоже.

Как скоро его хватятся? Он под надзором? Скоро пропустит явку к инспектору, потом следующую?

Под домом я больше не был.

Но там должно быть гнездо из слипшейся шерсти, травы и слюны, пульсирующее внизу. Уже не прижатое в угол, а, наверное, врытое в землю — на случай, если я вдруг отогну все юбки разом, пущу свет. Я не был уверен, видел ли я в скрытых частях головы, как папа пытается забраться в труп, носить его как ещё один наряд, или как он всасывает его в себя. Всё, что я знал: если откопаю его там, под домом, окажется труп в дырках от пуль — труп соседа, с которым у нас уже была плохая история.

Всё было испорчено.

Скоро папа будет достаточно плотным — просто постучит в дверь. Только стучать он не станет, я знал.

Всегда думал — думаю, любой бы думал, — что когда возвращаешься из мертвых, как он, то либо приходишь за тем, кто тебя убил, либо потому что скучаешь по своим, хочешь им помочь.

По тому, как всё выходило, оказывалось: может, и можно вернуться, стать тем, кем всегда хотел быть, — только для этого нужно держаться за своих людей и пить их досуха, оставлять шелуху. После этого уходишь в свою новую жизнь, во второй шанс. С семьёй, которая тебя больше не держит.

Несправедливо.

Он будет выступать на пау-вау, брать все призы, уходить в трейлеры и домики для приезжих и задние сиденья с каждой новой девушкой, и никто никогда не узнает, что ему пришлось сделать с нами, чтобы так танцевать. Через несколько лет он, наверное, и осядет на какой-нибудь другой резервации, заведёт ещё двух сыновей. Не сломанных. Таких, которых можно чему-то учить, которым можно рассказывать истории.

Мне хотелось забросить наш эстафетный мяч с такой силой в землю, чтобы весь столб завалился.

Конец игры.

Школа была школой, как всегда.