Враг моего врага (СИ) - Громм Гриша - Страница 2

— И как он отреагировал?

Адвокат позволяет себе улыбку — холодную, профессиональную.

— Скажем так: он очень недоволен тем, что его подняли посреди ночи ради этого… недоразумения. И он намерен выразить своё недовольство тем, кто это недоразумение устроил.

Откидываюсь на стену. Хорошо. Очень хорошо.

— Передайте моему другу благодарность, — говорю. — И скажите, что я не забуду.

Адвокат кивает. Выходит.

Остаюсь ждать. Но теперь — с улыбкой.

Следующий час — хаос.

Сначала — крики в коридоре. Начальник полиции, судя по голосу, пытается что-то объяснить, оправдаться. Ему отвечают — резко, жёстко, безапелляционно.

Потом — топот ног. Кто-то бегает туда-сюда, хлопают двери, звенят ключи.

Потом — тишина. Долгая, напряжённая.

И наконец — шаги. Размеренные, тяжёлые. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что знает: все подождут.

Дверь открывается.

Входит судья Миронов.

Пожилой мужчина — лет шестьдесят, может, больше. Седые усы, аккуратно подстриженные. Тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. Мантия накинута поверх домашнего халата — видно, что оделся наспех, не до церемоний. Но осанка — прямая, властная. Человек, привыкший, что его слушают.

За ним — адвокат, начальник полиции и ещё какие-то люди в форме. Начальник — бледный, потный, мнёт фуражку в руках. Остальные — стараются не отсвечивать.

— Граф Скорпионов? — голос судьи — низкий, хриплый.

Встаю. Киваю.

— Он самый.

Миронов оглядывает камеру. Смотрит на скамью, затем на конфеты, вино и, наконец, меня. Хмурится.

— Вам хоть воды предложили?

— Нет.

— Еду?

— Только то, что сам принёс, — показываю на свою провизию.

Судья поворачивается к начальнику полиции. Тот съёживается, будто ждёт удара.

— Значит так, — голос Миронова становится ещё ниже, ещё опаснее. — Я ознакомился с материалами. С тем, что вы называете «материалами». И у меня один вопрос: вы идиот или предатель?

— Ваша честь, я…

— Молчать, — судья делает шаг вперёд. — Вы арестовали графа — дворянина, героя, победителя морского монстра — на торжестве в его собственном особняке. На глазах у десятков гостей. Без единого законного основания.

— Мне приказали…

— Кто приказал⁈

Начальник молчит. Смотрит в пол.

— Я спрашиваю: кто приказал⁈

— Я… я не могу…

— Можете. И скажете. Потому что, если не скажете — сами окажетесь под следствием. За превышение полномочий, за незаконное задержание, за фальсификацию доказательств. Это — тюрьма. Настоящая тюрьма, а не эта ваша комнатка. А то и каторга на Изнанке. Вам понятно?

Начальник поднимает глаза. В них — страх. Настоящий, животный страх.

— Я разберусь, — встреваю в разговор, — думаю, господин начальник всё понял…

Судья молчит. Долго, тяжело. Поворачивается ко мне.

— Освободите графа Скорпионова немедленно! Приношу извинения от имени судебной системы Симферополя за это… — он морщится, подбирает слово, — … безобразие.

— Благодарю, ваша честь.

— Не благодарите. Это мой долг, — он бросает взгляд на начальника полиции. — В отличие от некоторых, я свой долг выполняю.

Выхожу из камеры. Полицейские расступаются, как вода перед кораблём. Никто не смотрит в глаза — все изучают пол, стены, потолок. Всё что угодно, только не меня.

У выхода останавливаюсь. Поворачиваюсь к начальнику полиции — тот стоит бледный, вспотевший, раздавленный.

— Передайте губернатору привет, — говорю спокойно. — И передайте вот что: его голова держится на волоске. Тонком таком волоске. Если он хочет разобраться — пусть не делает этого как девчонка. Пусть придёт и поговорит, как мужчина. Лицом к лицу.

Начальник сглатывает. Кивает — судорожно, часто.

— Передам, ваше сиятельство.

— И ещё, — достаю из кармана конфеты, кладу на стол дежурного и ставлю бутылку с вином. — Это вам. Угощайтесь.

Смотрю на конфеты. Но забираю одну обратно, прячу в карман.

— А вот эту заберу. На дорожку.

Смеюсь и выхожу на улицу.

Небо серое, с розовыми прожилками на востоке. Солнце ещё не показалось, но уже светлеет — медленно, неохотно. Холодно — изо рта идёт пар. Зима всё-таки, хоть и Крым. Вдыхаю полной грудью. Эх, хорошо.

И тут я вижу её.

Оля стоит у Вепря — моего военного внедорожника. Машина припаркована прямо у входа в участок, на месте для служебного транспорта. Плевать на правила — Толик явно решил, что сейчас не до них.

Оля — бледная, с красными глазами. Волосы растрёпаны, платье помято. Поверх накинута чья-то куртка — слишком большая, мужская. Толика, наверное.

Заглядываю через лобовое и вижу Толика, я был прав. Он смотрит на меня, а через секунду вижу, как Цыпа вываливается из задней двери. Оля, как только замечает меня, — и срывается с места.

Бежит. Каблуки стучат по мостовой, полы куртки развеваются. Бросается мне на шею. Обнимает — так крепко, что, кажется, у меня рёбра трещат.

Плачет. Беззвучно, только плечи дрожат, и слёзы текут по щекам.

— Сева… Сева… — голос срывается, хрипит. — Это всё из-за меня… Это я виновата…

Обнимаю её. Прижимаю к себе. Глажу по волосам.

— Не говори глупостей.

— Если бы я не пошла на ту стажировку… — она всхлипывает. — Если бы не работала у него… Если бы не…

— Оля. Посмотри на меня.

Она поднимает лицо. Глаза распухшие, нос красный, на щеках — дорожки от слёз. Красивая. Даже сейчас.

— Это не твоя вина, — говорю твёрдо, глядя ей в глаза. — Слышишь меня? Не твоя. Губернатор раскатал губу, разинул рот на то, что ему не принадлежит. Решил, что может брать всё, что захочет — просто потому, что он губернатор. А когда ему дали по рукам — обиделся. Как ребёнок, у которого отобрали чужую игрушку.

— Но он же арестовал тебя… На свадьбе Толика… При всех…

— И что? — пожимаю плечами. — Посидел в камере пару часов, поел конфет. Ничего страшного.

Она смотрит на меня. В глазах — страх, надежда, любовь. Всё сразу.

— А если он снова…

— Если он снова попробует — я ему объясню. Ещё раз, доходчивее, — беру её лицо в ладони, вытираю слёзы большими пальцами. — Ты — моя невеста. Скоро станешь моей женой. И никто не смеет тебя трогать. Никто.

Она закрывает глаза. Прижимается щекой к моей ладони.

— У нас будет свадьба? — шепчет. — После всего этого…

— Всё будет, и никакой губернатор нам не помеха.

— Правда?

— Правда.

Она открывает глаза. Смотрит на меня — долго, внимательно. Потом — еле заметно улыбается. Впервые за эту ночь.

— Ты сумасшедший.

— Знаю. Но ты согласилась выйти за меня. Так что ты тоже сумасшедшая.

Она смеётся — тихо, сквозь слёзы. Но смеётся.

— А тот разговор… — она вдруг становится серьёзной. — Ты хотел мне что-то рассказать. Перед тем как они приехали. Что-то важное.

Да. Разговор. Признание. Правда о том, кто я такой на самом деле.

— Помню, — говорю. — Но не сейчас. Сейчас — домой. Отдохнуть, выспаться, прийти в себя. Потом поговорим. Обещаю.

Она кивает. Понимает — сейчас не время.

Беру её за руку. Веду к машине. Цыпа открывает заднюю дверь, помогает ей сесть.

— Рад, что вы вышли, господин, — говорит он, когда я обхожу машину. — А то я уже думал — придётся стены ломать.

— Я вышел по закону.

— Жаль, — он ухмыляется. — Я бы поломал. Засиделся без дела.

— Ещё успеешь. Чувствую, скоро будет что ломать.

Сажусь в Вепря. Толик заводит мотор — машина урчит, как большой зверь. Трогаемся.

Оля сидит рядом, прижавшись к моему плечу. Глаза закрыты, дыхание ровное. Уснула? Нет, просто отдыхает. Устала.

Смотрю в окно. Симферополь просыпается — первые прохожие, первые повозки, первые крики торговцев. Обычное утро. Обычный день.

Но для меня — всё изменилось.

Губернатор объявил войну. Арестовал меня на свадьбе друга, попытался унизить, запугать, сломать.

Не вышло.

И теперь — мой ход.

В поместье суета.

Ворота открываются заранее — кто-то из гвардейцев увидел Вепрь на подъезде. Слуги выбегают к крыльцу, помогают выйти из машины. Евграфыч — на верхней ступеньке, лицо напряжённое, но облегчение в глазах.