Жестокому миру вопреки - Абульхава Сьюзан - Страница 5

Музыка подобна речи, она – неотделимая часть культуры. Если не выучить язык в раннем возрасте, его слова навсегда останутся искаженными акцентом, несущим в себе отпечаток другого мира, не важно, как хорошо ты запомнишь лексику и грамматику, как сильно полюбишь интонации нового языка. Вот почему иностранные «танцовщицы живота» меня всегда раздражали. Меня оскорбляет использование нашей музыки в качестве подспорья, чтобы вертеться, трястись и прыгать.

Восточная музыка – это звучание меня самой, а танец – единственная нация, к которой я когда-либо хотела принадлежать, единственная религия, которую я исповедую. Когда я вижу, как женщины исполняют «танец живота» под музыку, которую они не понимают, в одежде людей, которых они не знают или – что еще хуже – презирают, я чувствую, что они колонизируют меня и всех арабских женщин, хранительниц наших традиций и наследия.

История моей жизни началась в двухкомнатной квартире в Хавалли, кувейтском гетто, где после Накбы поселились палестинские беженцы. Хотя я выросла на историях о Палестине, в политике не разбиралась и вникнуть не стремилась. Пускай отец и возил нас туда каждый год, чтобы «обновить документы», в моем юном сознании Палестина оставалась страной давнего прошлого, далеким местом, где когда-то жила моя бабушка.

Как-то раз в четвертом классе Гамиля, моя одноклассница-египтянка, поддразнила меня, сказав: «Все палестинцы глупые, поэтому евреи и украли вашу страну». Я дернула ее за косы, повалила на землю и как следует ей наваляла. После этого меня отстранили от занятий, заклеймив драчуньей. Это был один из немногих случаев, когда ситти Васфия сказала, что гордится мной. Никто в школе больше не осмеливался меня задевать.

До Биляля я никому не признавалась, что побила Гамилю только для того, чтобы меня отстранили накануне национального школьного экзамена. Мой уровень знаний был далек от идеала. Я боялась, что вскроется моя тупость. До этого я держалась лишь за счет списывания на контрольных, быстро запоминая ответы, и потому, что хорошо дралась. А когда мой брат, Джехад, достиг в учебе моего уровня, то он стал меня подтягивать. Он занимался со мной украдкой и часто говорил, что я «правда умная». Благодаря его поддержке я начала читать стихи и со временем могла наизусть рассказать некоторые величайшие и наиболее чувственные истории из арабской любовной поэзии. Именно благодаря этому я овладела письмом.

У мамы была коробочка с черно-белыми фотографиями, сделанными во времена ее жизни в Хайфе. Ее семья была состоятельной, но европейские евреи украли все, когда завоевали Палестину в 1948 году, – вплоть до мебели, книг и банковских счетов. В одночасье члены ее семьи остались без гроша за душой, а позже разъехались по разным уголкам земного шара или умерли. Она не любила рассказывать об этом. «Зачем бередить старые раны?» – обычно говорила она, но не в тот раз, когда я пересказала ей слова Гамили. Она позвонила маме Гамили и сказала, что ей лучше держать ее длинный египетский язык за зубами, если она не хочет, чтобы его отрезали. «Лучше замолкни, женщина, когда в следующий раз вздумаешь заговорить о Палестине, или я заткну тебе рот своей туфлей», – кричала она в трубку. Я пришла в восторг, услышав, как моя мама ругает мать Гамили, и не могла перестать хихикать.

Ситти Васфия, хаджа Умм Набиль, моя бабушка по отцу, жила с нами. В отличие от мамы, она никогда по-настоящему не покидала свою деревню в Палестине. Как и я сейчас в Кубе вспоминаю родные места, бабушка мысленно бродила по Айн-ас-Султану. Она надоедала нам рассказами о своем детстве и о незнакомых людях. Она была уверена, что когда-нибудь мы вернемся.

– Это древнейший город в мире, глупая ты корова, – говорила она мне. – Очень древний. Даже древнее Иерихона. Если бы ты хорошо училась в школе, то знала бы это.

Позже, надеясь доказать, что я умная, я попросила Джехада помочь с датой.

– Ситти, я знаю, что Айн-ас-Султан был основан в семитысячном году до нашей эры.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – сказала ситти. – Возможно, тебе все-таки стоит слегка похудеть. Никто не женится на корове.

У ситти Васфии случались моменты благодушия. В начальной школе она заплетала мне волосы, учила меня сворачивать виноградные листья, готовить цукини и печь хлеб. Зачастую же она без причины пребывала в дурном настроении, что почти всегда совпадало со звонками дочерям, тетушкам из Иордании, о которых я знала только понаслышке. В отличие от меня, брат в глазах ситти Васфии всегда был безгрешен, это делало ее оскорбления еще более обидными. Мама говорила, чтобы я не принимала это близко к сердцу:

– Просто ворчливая старушка, что с ней сделаешь? Она это все несерьезно.

Я отыгралась на ситти Васфии, когда мне было пятнадцать, я уже тогда считала себя испорченной. Я была лидером школьной банды, которая подшучивала над учителями. Регулярно воровала конфеты в магазине на углу и однажды позволила мальчику поцеловать себя в губы. Я препиралась со взрослыми и как-то раз даже довела ситти Васфию до слез.

– Ты злобная старуха, – кричала я. – Поэтому твои дочери не предложили тебе с ними жить. Это не потому, что они переезжают, или у них слишком тесно, или какой там еще брехней они тебя кормят. Это все потому, что ты мерзкая старуха, которую все избегают, и, если ты не научишься нормально с нами разговаривать, мы тоже от тебя избавимся. Мы втроем ютимся в одной спальне, чтобы у тебя была отдельная комната. Ты должна целовать ноги моей матери за все, что она для тебя сделала. Если бы решение было за мной, я бы уже давно отправила тебя на улицу. И тебе отлично известно, что твои глупые дочери не прислали нам ни филса. В следующий раз, когда обвинишь маму в том, что она взяла твои деньги, я лично вышвырну тебя к черту. – Никто из сверстников не разговаривал со старшими в таком тоне. Я была испорченной.

Мама отлупила меня резиновой шлепкой.

– Не смей больше так разговаривать со своей бабушкой! – Она кричала, и удары шлепки по моей коже чеканили каждое ее слово. – Если бы твой отец, упокой Господь его душу, был здесь, он бы исполосовал все твое тело ремнем. – Я была рада, что моего отца тогда не было с нами. Вероятно, именно так он бы и поступил.

– Да как ты вообще можешь ее защищать? Она же так ужасно к тебе относится! – закричала я.

Мать выронила шлепку, запыхавшись от устроенной выволочки. С тех пор как умер баба, она все сносила молча. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, она повела меня на балкон, но только после того, как я извинилась перед ситти Васфией, трижды поцеловала ее руку и промолчала, когда она сказала:

– Ты как дикое животное. Никакого воспитания.

Мама мягко положила руку мне на плечо.

– Давай посидим снаружи и поговорим, хабибти, – сказала она. Вот так у нас обычно бывало. Ссора или взбучка заканчивалась в считаные секунды, и мы возвращались к «хабибти» и другим словам любви.

– Ты должна понять. Мы всё, что у нее есть. И глубоко в душе она знает, что ты говоришь правду. Вот почему она сейчас плачет. Но если она притворится, что это из-за меня ее дочери не отвечают на звонки, не навещают ее и не приглашают пожить с ними, то ей не придется принимать реальность, в которой дети ее бросили. Это ужасная судьба.

Я слушала, осознавая, что мама делится со мной чем-то сокровенным. У нашей семьи были секреты; что-то всегда таилось по углам нашей жизни, невидимое, невысказанное, но просвечивающее сквозь полотно споров, длину пауз, характер взглядов. Например, лишь много лет спустя я узнала, что, вероятно, была зачата до того, как мои родители поженились; мой отец попросил маминой руки, чтобы избежать скандала и позора. Не знаю, правда это или только слухи. Но, может быть, именно поэтому мы почти не общались с маминой семьей.

Я познакомилась с ними, когда в Сирии умерла мамина бабушка и мы приехали на похороны в их лагерь беженцев в Ярмуке. Все были добры ко мне, брату и маме. Но по тому, сколько тепла и любви было в их общении друг с другом, я поняла, что мама по какой-то причине всегда ютилась где-то на задворках этой семьи. Она не рассказывала, но я подумала, что это из-за меня или потому, что у погибшего еще в их детстве отца она была любимицей.