Утопия-модерн. Облик грядущего - Уэллс Герберт Джордж - Страница 115

Тем не менее, в обоих случаях происходило параллельное уничтожение старых идей. Стирались границы, разрушались освященные веками традиции, списывались долги и обязательства, исчезали религиозные и образовательные организации, разорялись привилегированные классы, менялась законодательная база и происходило очищение от иллюзий. Обанкротившаяся цивилизация готовилась к радикальной реконструкции.

А теперь выполним своего рода срез мира через 1960 год и рассмотрим состояние населения и результаты его усилий. В свете последующих событий мы можем понять, что уже в середине ХХ века наблюдалось существенное сближение необходимых условий, но вместе с тем и усомниться, что в то время это казалось свершившимся фактом. Цель, к которой стремились фундаментальные биономические силы, везде была одинакова, но особенности широко варьировались в зависимости от географических, этнических и традиционных обстоятельств. Кроме того, интерпретации оказались чрезвычайно разнообразными.

События Эпохи европейского господства мы рассматривали как закономерный результат неконтролируемого и неравномерного роста на фоне политической и культурной атрофии. У людей в значительной мере выросла внутренняя энергия, что выразилось в увеличении численности населения (по данным Вернера Зомбарта, в Европе со 180 до 420 миллионов между 1800 и 1914 годами, несмотря на выраженную эмиграцию). Частично это было обусловлено военными действиями и полнотой индивидуальной жизни. Тем не менее, силы консерватизма и функционального сопротивления, воплощенные в кредиторской и правовой системах, приостановили высвобождение свежей энергии. Во второй раз в истории человечества неадаптируемое качество финансовой и частной организации привело к удушению общественной жизни.

Денежно-кредитная организация достатка в XIX веке во многих отношениях отличалась от римской, прежде всего своей сложностью, но развивалась фактически в том же режиме. Сначала происходило накопление частного капитала, затем разрушительное налогообложение. История повторялась. Европейская система, как и предшествовавшая ей римская, обеднела благодаря насильственному расходованию неожиданной энергии. Потери происходили, несмотря на новые возможности, которые предоставляла наука. Средства расходовались без отдачи. Наибольший объем расходов пришелся на период с 1914 по 1950 год. Потом темпы замедлились.

Новая война оказалась несостоятельной даже в плане разрушительного потенциала. Она свернулась, как только на нее более или менее серьезно надавили. Она не убивала в той степени, в какой могла; именно поэтому читатель жив и скользит глазами по этим строкам. Сражения европейских войн сороковых годов – то есть чисто военные операции – со всеми их последствиями стоили человечеству едва ли четверти боевых потерь 1914–1918 годов. При этом научное противостояние достигло более ощутимых высот. В Азии разрушения оказались более основательными по причине варварского уровня противостояния, но даже там боевые потери оцениваются менее чем в девять миллионов. Из них почти пять миллионов приписывались последнему наступлению Японии в 1938 году, тупиковому положению в Центральной Азии и отчаянным боям с гоминьдановскими войсками к западу от Ханькоу с последующим отступлением.

Человек потерпел вполне ожидаемое поражение. Война не поднялась до своего предельного технического уровня. Социальные и политические потрясения, последовавшие за европейским и тихоокеанским конфликтами, значительно превзошли беспорядки 1917–1919 годов, но боевые действия являлись скорее прелюдией, нежели причиной. Новая война, которая, как говорили пророки, закончится массовым убийством человечества техническими новшествами, незаметно переродилась в нищету, грязь политических решений, невыплаченные долги, списанные машины, восстания, партизанские и бандитские конфликты, всеобщий голод и великие эпидемии. Газовая и Воздушная война исчезли с переднего края человеческого опыта. Их затмили голод и болезни. Окончательным победителем в середине ХХ века стал микроб бродячей лихорадки. В 1930 году численность населения на нашей планете составляла два миллиарда человек. К 1960-му погиб миллиард. Причинами тому стали голод, болезни и полный экономический крах. Война унесла миллионы жизней; главным образом, в нескольких крупных сражениях. Мор забрал сотни миллионов, безжалостно пожирая своих жертв днем и ночью на протяжении двух невероятно ужасных лет.

По словам Имхоффа, не существует единой европейской истории Эпидемических и Голодных Пятидесятых годов; существует десять миллионов историй. Различные правительства, созданные в соответствии с Версальским договором, по большей части все еще юридически продолжали существовать в течение всего этого века, но с прекращением денежной политики они стали настолько блеклыми и неэффективными, что перестали влиять на повседневную жизнь. Англичане и французы сами себя ограничили – сосредоточились на сборе налогов, но получалось из рук вон плохо; ситуация несколько напоминала взимание дани доэллино-латинского периода. Правители периодически вмешивались в местные дела, но по большей части пускали их на самотек. Активное сопротивление либо игнорировали, либо пытались найти с ним некий разумный компромисс. К 1952 году британское правительство все еще продолжало выплачивать долги международным кредиторам; во всяком случае, тем из них, которые еще как-то себя проявляли. Сегодня с трудом удается разобраться с записями тех лет. По-видимому, платежи осуществлялись в специальной бумажной валюте, не имеющей реальной покупательской способности. Итальянское и испанское правительства вели себя как настоящие административные органы в зонах ограниченного доступа. Рим сохранял довольно эффективный контроль над треугольником, обозначенным Генуей, Флоренцией и побережьем Средиземного моря, а Барселона и Мадрид поддерживали порядок на большей части Пиренейского полуострова, за исключением советской Испанской Ривьеры, Португалии и Андалусии.

Что-то подобное происходило и в Америке. Благодаря большим расстояниям между населенными пунктами стало легче отделяться. Владельцы железных дорог обанкротились, и это создало прекрасные возможности для создания местных автономий. На этом пути американцы стали первопроходцами. После эпидемии железные дороги свою работу так и не возобновили. Власть Федерального правительства Соединенных Штатов сократилась до Вашингтона, почти так же, как Восточная империя сократилась до Константинополя, но Вашингтон не обладал жизненной силой города на Босфоре и стал просто историческим центром задолго до того, как к 2000 году возродился туризм. Германия, как единое целое, не пережила Польских войн, а Берлин быстро превратился в группу деревень посреди руин, оставленных польскими воздушными бомбардировками.

Таким образом, получается, что мировые политические системы рухнули за какие-то несколько лет. Встал транспорт, нарастал денежный кризис, вырождались военные организации. В этих условиях задача поддерживать социальный порядок автоматически ложилась на плечи региональных лидеров, а те, в свою очередь, вдруг с удивлением обнаружили, что к ним прислушиваются. В Европе, как и во всем остальном мире на протяжении этого необыкновенного десятилетия, города и поселки оказались вынуждены «жить сами по себе». Инфекционные болезни усилили эту насущную потребность. Муниципальные власти организовали медицинскую службу и органы экстренной помощи. Когда мор отступил, органы управления оказались в роли потерпевших кораблекрушение моряков на необитаемом острове; пришлось восстанавливать разрушенную экономическую жизнь. Использовался старый авторитет для новых нужд и старые термины для новых вещей. То тут, то там появлялся энергичный лидер, называющий себя мэром или герцогом, или маленькая, но решительная группа под названием Городской совет или Союз граждан.

Необычные изменения в политической структуре выявили явное противоречие между фактическим и «законным» контролем. В Южной Германии, Польше и Северной Франции преобладало впечатление социальной революции. Соответственно преобладали Советы. Но по структуре они сильно отличались от первоначальных русских Советов. Можно было отыскать коммунистический район, смутно соотносящийся с московской идеологией; и он мог лежать бок о бок с другим, чья местная власть заявляла, что поддерживает национальное правительство в столице. И эти в теории антагонистические системы умудрялись мирно сосуществовать. Люди, называющие себя депутатами, претендовали на власть в Вестминстере, Париже или Риме, подобно варварским вождям раннего Средневековья, которые ссылались на Византию или Рим. В таких условиях было не избежать локальных конфликтов или даже революций, но в столицах их неизменно признавали местными муниципальными перестройками.