Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 56

– Не хотел вызывать подозрений. Тревогу могли бы поднять до прибытия поезда и опросили бы пассажиров, а те рассказали бы…

– О, это не выдерживает никакой критики! – перебил его Хэзелл. – А как вы собирались переодеться в форму железнодорожника, если бы в купе был кто-то еще?

– В вагоне есть уборная.

– Понятно. Всего хорошего. Можете считать себя счастливчиком, любезный.

Уже через час ожерелье было в руках мисс Сент-Джон Мэллеби, которая расточала благодарности Хэзеллу.

– А вы уверены, что?..

– Что мистер Кестрон здесь ни при чем? Абсолютно. А теперь, пожалуйста, вызовите свою служанку.

Та вошла. Хэзелл держал ожерелье в руках.

– Ваша хозяйка считает, – сказал он, – что вам лучше немедленно получить расчет. Камердинер мистера Кестрона тоже уволен. Вы взре́зали несессер ножницами, пока он лежал, накрытый пледом? Или использовали нож?

Какое-то время служанка просто стояла затаив дыхание, а потом вышла из комнаты, так и не произнеся ни слова.

– Это было интересное дело, мисс Мэллеби, – заметил Хэзелл, – и я рад, что мои неглубокие познания в области железной дороги и связанных с нею загадок помогли обелить невиновного, а также привели эту историю к счастливому концу.

Герберт Джордж Уэллс

Уэллс – автор более чем известный: для научной фантастики и футурологии он вообще один из «отцов-основателей». Детективы находились скорее на периферии его творчества… но все-таки не за ней.

Признаться, мы сомневались, правильно ли помещать рассказы Уэллса в этой части сборника, среди произведений авторов викторианского периода: ведь он жил и работал долго, успел увидеть окончание Второй мировой войны, ставшей практически полным «отрицанием» прежней модели цивилизации, одним из символов которой считается классический детектив…

Тем не менее все уэллсовские детективы, представленные здесь, относятся к викторианскому этапу его творчества. Впрочем, назвать их классическими все равно трудно.

Ограбление поместья Хеммерпонд

Что такое грабеж – спорт, профессия или же искусство? Это спорный вопрос. Понятие «профессия» подразумевает наличие жестких технических требований, а грабители таковых не придерживаются; назвать грабеж искусством мешает излишнее пристрастие его деятелей к материальным ценностям. В конечном счете выходит, что грабеж можно скорее определить как разновидность спорта, в котором правила до настоящего времени еще не сформулированы, а призы распределяются весьма нетрадиционным образом. Именно отсутствие в этом деле формальных рамок привело к прискорбной неудаче двух многообещающих новичков в парке поместья Хеммерпонд.

Главным призом в этом состязании были бриллианты и другие bric-а-brac, то бишь побрякушки, принадлежащие молодой леди Эйвелинг. Она, как, вероятно, помнят читатели, – единственная дочь г-жи Монтегю Пенгс, широко известной владелицы увеселительных заведений. Газеты взахлеб расписывали ее (дочери) бракосочетание с лордом Эйвелингом, количество и качество свадебных подарков, а также тот факт, что медовый месяц новобрачные намерены провести в Хеммерпонде. Объявление о столь ценных призах произвело немалый ажиотаж в том узком кругу спортсменов, в котором господин Тедди Уоткинс являлся непререкаемым авторитетом; было решено, что ему, в сопровождении квалифицированного ассистента, следует нанести деловой визит в деревню Хеммерпонд.

Будучи от природы человеком застенчивым и скромным, господин Уоткинс предпочел явиться туда инкогнито. Тщательно рассмотрев все обстоятельства задуманного предприятия, он остановил свой интерес на образе художника-пейзажиста и назвался непритязательным именем Смит. Уоткинс приехал один, помощник, как было условлено, должен был присоединиться к нему в последний день его пребывания в Хеммерпонде.

Надо сказать, Хеммерпонд – пожалуй, один из красивейших уголков Сассекса; здесь еще сохранилось много домов с тростниковыми крышами, церковь из серого камня, имеющая высокий шпиль и приютившаяся в низине, – одна из самых красивых в графстве, не испорченная реставрациями; а буковые леса и заросли папоротника, окаймляющие дорогу к большой усадьбе, чрезвычайно богаты тем, что заурядные художники и фотографы называют «моментами». Посему Уоткинс, прибывший с двумя чистыми холстами, новеньким, с иголочки, мольбертом, коробкой красок и саквояжем, без труда влился в компанию собратьев по искусству; их было с полдюжины, и они встретили его с распростертыми объятиями, а кроме того, с некоторой долей любопытства. Им было невдомек, что в саквояже лежала разборная лестничка (хитроумной конструкции прославленного, ныне покойного, мастера Чарльза Писа[81]), ломик и моток проволоки. Уоткинс убедился, что выбранная им маскировка прекрасно работает, однако она же вовлекла его в сложные беседы эстетического содержания, к которым он был, мягко говоря, не готов.

– Вы много выставлялись? – спросил юный Порсон в баре гостиницы «Карета и кони», где господин Уоткинс расположился вечером после приезда, чтобы собрать полезные сведения о местной обстановке.

– Изредка, – ответил господин Уоткинс, – по случаю, в разных местах.

– В Академии?

– Бывало, что и там. Да еще в Хрустальном дворце[82].

– Хорошо вас повесили? – поинтересовался Порсон.

– Бросьте ваши шуточки, – буркнул Уоткинс. – Мне это не нравится.

– Я хотел узнать, хорошее ли место вам выделили?

– Чего-чего? – подозрительно переспросил Уоткинс. – Намекаете, что меня могли засадить?

Порсона воспитывали тетушки, и он был джентльменом, каких и среди художников редко встретишь; сей господин понятия не имел, что значит «засадить», но счел за лучшее заметить – не имел в виду ничего подобного. Поскольку вопрос развески явно был болезненным для господина Уоткинса, юноша попытался перевести беседу в другое русло.

– А вводить стаффаж[83] в свои картины вы не рассчитываете?

– Нет, с расчетами у меня туго, в голове не помещаются, – сказал господин Уоткинс. – Этим всем моя мил… то бишь миссис Смит занимается.

– Она тоже художница! – восхитился Порсон. – Это, должно быть, весело!

– Очень даже, – сказал Уоткинс, хотя на самом деле так не думал и, чувствуя, что разговор выходит за пределы его понимания, добавил: – Я приехал сюда, чтобы писать усадьбу Хеммерпонд при лунном свете.

– Вот это да! – промолвил Порсон. – Весьма оригинальная идея.

– Да, – ответил Уоткинс, – мне тоже показалось, что я это здорово придумал. Надеюсь, завтра смогу начать.

– Как! Неужели вы собираетесь работать на пленере[84] – ночью?

– Именно так, собираюсь.

– Но вы же не сможете разглядеть свой холст?

– По-вашему, я круглый… – начал было господин Уоткинс, однако сообразил, что слишком сильно вспылил из-за столь простого вопроса, и крикнул мисс Дурган, чтобы принесла еще кружечку пива. – У меня с собой есть такая штука, называется потайной фонарь, – сообщил он Порсону.

– Однако сейчас новолуние, – возразил тот. – Луны не будет!

– В любом случае, – заметил Уоткинс, – дом-то никуда не денется. Видите ли, я буду сперва писать дом, а потом луну.

– О-о! – только и смог сказать Порсон, ошеломленный этим заявлением.

– А я вот слыхал, – вставил старик Дурган, хозяин гостиницы, хранивший почтительное молчание, пока длился этот профессиональный разговор, – будто бы в доме аж целых трое полицейских из Ейзельворта дежурят по ночам, а все из-за той леди Эйвелинг и ейных побрякушек. Один, рассказывают, обыграл шесть к четырем тамошнего лакея – бревна кидали[85]!

На следующий день, ближе к закату, господин Уоткинс, с мольбертом, чистыми холстами и объемистым саквояжем, содержавшим нужные приспособления, не спеша прошел по живописной тропинке, которая вела через буковый лес к Хеммерпондскому парку, и установил свое оборудование в стратегически выгодной позиции на холмике, откуда открывался вид на дом. Здесь его заметил художник Рафаэль Сант (вряд ли родственник великого Рафаэля Санти), писавший днем этюды меловых обрывов, а теперь возвращавшийся домой через парк. Порсон успел возбудить его любопытство, рассказав о появлении нового собрата по искусству, и Сант решил свернуть с пути, чтобы обсудить вопросы ночного пленера.