Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 37

Было около трех часов пополудни, когда Лавди въехала в Тройтс-хилл через парковые ворота, миновав тот самый домик, где старина Сэнди встретил свою смерть. Этот маленький милый коттедж утопал в диком винограде и рододендронах, и по его виду совершенно нельзя было предположить, что там недавно разыгралась трагедия.

Тройтс-хилл окружали большой парк и сад, да и само здание, возведенное из красного кирпича, возможно, в те самые времена, когда вкусы Вильяма Голландского[65] входили в моду, выглядело внушительно. Фасад создавал впечатление заброшенности, лишь восемь центральных окон, судя по всему, вели в обжитые помещения. На остальных окнах не было ни ставен, ни занавесок; исключение составляли только два окна в дальнем конце спального этажа, северном крыле (по-видимому, именно там сейчас жили больной и его мать), да два окна на противоположном конце первого этажа (вероятно, здесь располагался кабинет мистера Крейвена). Размеры дома позволяли предположить, что если разместить тифозного больного в одном его конце, он будет полностью изолирован от остальных, а мистер Крейвен-старший, обосновавшись в дальних комнатах южного крыла, обеспечит себе полный покой и отгородится от незваных гостей, что, несомненно, очень важно для его занятий филологией.

И дом, и неухоженный сад несли на себе явственный отпечаток бедности хозяина. Веранда, тянувшаяся вдоль фасада, на которую выходили все окна первого этажа, отчаянно нуждалась в ремонте: дверные косяки и перемычки над окнами, подоконники и балконы просто умоляли хотя бы покрасить их наконец. «О, горе мне! Я знавало времена куда лучше!» – всем своим видом говорило парадное крыльцо.

Дворецкий, Джон Хэйлс, встретил Лавди, принял ее чемодан и сказал, что покажет отведенную для нее комнату. Это был высокий мужчина крепкой комплекции с румяным лицом, на котором застыло выражение сочувствия. Фантазия легко рисовала, как они то и дело спорили со старым Сэнди. С Лавди дворецкий вел себя просто и довольно фамильярно, определив для себя, что место переписчицы среди прислуги – примерно как у бонны: чуть пониже личной служанки хозяйки и чуть повыше горничной.

– Нам сейчас рук не хватает, – говорил он с ярко выраженным камберлендским произношением, шагая впереди Лавди по широкой лестнице. – Несколько служанок испужались лихорадки и сбежали. Остались только кухарка да я, потому как Могги, единственную оставшуюся служанку, отрядили прислуживать хозяйке и мастеру Гарри. Надеюсь, вы лихорадки не боитесь?

Лавди заверила дворецкого, что вовсе не боится, и спросила, живут ли «хозяйка и мастер Гарри» в той самой дальней комнате северного крыла.

– Да, – ответил тот, – там удобно ухаживать за больным. Прямо оттудова к кухне ведет лестница. Мы оставляем все, чего хочет хозяйка, на ступенях, а потом приходит Могги и забирает. Сама Могги никогда не заходит в комнату больного. Думаю, вы будете редко видеть хозяйку.

– А когда я увижусь с мистером Крейвеном? Сегодня за обедом?

– Ну, эт’ вам никто не скажет. Он иногда за полночь из кабинета выходит, бывает, до двух-трех ночи засиживается. Я б не советовал вам дожидаться, пока он решит отобедать, лучше выпейте чаю, да вам подадут отбивную. Хозяйка никогда не ждет хозяина к столу.

Тем временем дворецкий занес чемодан мисс Брук в одну из комнат, выходящих на галерею.

– Это комната мисс Крейвен, – пояснил он, – мы с кухаркой решили, лучше вам поселиться тут, потому как здесь не надо особенно убираться, а работа есть работа, особенно когда рук не хватает. Боже правый! Глядите-ка, кухарка до сих пор здесь возится!

Последние слова прозвучали, когда в комнате обнаружилась кухарка с тряпкой в руках, вытирающая зеркало. Кровать уже действительно была перестелена, однако в остальном комната выглядела почти такой же, какой мисс Крейвен в спешке оставила ее.

К удивлению обоих слуг, мисс Брук не придала этому никакого значения.

– У меня есть особый талант в уборке комнат, и я предпочитаю делать это сама, – сказала она. – Если бы вы приготовили мне чай и отбивную, как мы и договаривались, я была бы вам значительно более признательна, чем если бы тратили время на то, что я могу с легкостью сделать сама.

Впрочем, когда дворецкий и кухарка ушли, мисс Брук не продемонстрировала никакого особого таланта, которым хвасталась.

Для начала она осторожно провернула ключ в замке, а затем быстро, но тщательно осмотрела комнату. Ни один предмет мебели, ни одно украшение либо туалетная принадлежность не остались без пристального внимания мисс Брук: она все брала в руки или передвигала и даже разворошила и пристально рассмотрела золу в камине, оставшуюся от последнего разведенного здесь огня.

Внимательное изучение следов пребывания здесь мисс Крейвен заняло три четверти часа, так что, когда Лавди со шляпой в руке спустилась по лестнице, она встретила Хейлса, направлявшегося в столовую с обещанными чаем и отбивной.

В тишине и одиночестве мисс Брук отведала эту простую еду в столовой, которая могла бы с легкостью принять в торжественной обстановке полторы сотни человек.

– А теперь – в сад, пока не стемнело, – сказала она сама себе, заметив, что тени за окном начали удлиняться.

Столовая располагалась в задней части дома; однако здесь окна тоже располагались невысоко от земли, и через них можно было с легкостью выбраться наружу. За окнами раскинулся цветник, а за ним виднелась роща. Но Лавди не задержалась там, чтобы полюбоваться цветами, она сразу пошла дальше. Обогнув южное крыло дома, остановилась возле окон, как успела убедиться во время разговора с дворецким, кабинета мистера Крейвена.

Лавди очень осторожно приблизилась к ним, потому что ставни были открыты, а шторы раздвинуты. Однако брошенный искоса взгляд развеял ее опасения: хозяин кабинета сидел в мягком кресле спиной к окну. Судя по длине его вытянутых конечностей, он высокого роста. У него были седые кудри; нижнюю часть лица скрывала спинка кресла, однако Лавди видела, что одной рукой он закрывает глаза. Он выглядел как человек, погруженный в глубокую задумчивость. Комната была неплохо обставлена, но раскиданные повсюду книги и листы рукописей создавали ощущение беспорядка. Корзину для бумаг, стоявшую возле письменного стола, переполняли обрывки писчей бумаги: по-видимому, ученый или сильно устал от своего исследования, или разочаровался в его результатах и решительно забраковал их.

Хотя Лавди стояла у окна добрых пять минут, высокий мужчина, полулежавший в кресле, так и не подал ни малейших признаков жизни, поэтому можно было предположить, что он не задумался, а заснул.

От дома Лавди направилась к сторожке Сэнди. Как и сказал Гриффитс, усыпанная гравием дорожка вела к самым ее дверям. Ставни были плотно закрыты, и в целом сторожка напоминала обычный дом, в котором никто не живет.

Внимание Лавди привлекла узкая тропинка, которая, начинаясь у домика, вилась между лавровишней и земляничными деревьями, заполонившими все. По этой тропинке она немедля и пошла.

Выходя за живую изгородь, окружавшую усадьбу, извиваясь и петляя, тропинка заканчивалась где-то возле конюшен. Когда Лавди вступила на эту странную тропу, за ее спиной в буквальном смысле померк солнечный свет.

«Такое ощущение, словно я следую за мыслью безумца, – подумала она. Вокруг нее сгущались тени. – Не могу представить, чтобы сэр Исаак Ньютон или Бэкон проложили у себя в саду такую извилистую дорожку или наслаждались бы, прогуливаясь по ней».

Тропка была смутно различима в темноте. Лавди шла вперед, и корни старых лавров, торчащие из земли, норовили поставить ей подножку. Однако ее глаза уже привыкли к полутьме, поэтому ни одна мелочь не ускользала от ее пытливого взора.

Из зарослей кустарника по правую руку от Лавди с заполошным криком взлетела птица. Маленькая лягушка отпрыгнула у нее из-под ног в пожухлую листву. Проследив за лягушкой взглядом, Лавди заметила среди листьев что-то черное. Что это? Сверток? Блестящий черный плащ? Женщина опустилась на колени и, разбросав листву, обнаружила, что ощупывает окоченевший труп прекрасного черного ретривера. Она раздвинула ветви, насколько это было возможно, и обследовала тело. Глаза собаки, остекленевшие, затуманенные, были открыты, а причиной смерти, вне всякого сомнения, стал удар тяжелым тупым предметом: череп почти проломили.