Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 27

Мисс Гарни категорически отказалась признать обоснованность моего беспокойства. Более того: глядя мне в глаза, она сказала, что никогда не встречалась с этим человеком. При всем моем любовном ослеплении я не сумел поверить ее словам. Какая женщина будет хранить (а вдобавок – тайно!) фотографический портрет мужчины, коего не видела ни разу в жизни?!

Вот тогда-то я и потерял контроль над собой. Проявилось это, правда, лишь в моем резком, на повышенных тонах, обращении с Эной. Я сказал, что должен больше узнать о сокрытых от меня подробностях ее жизни – или буду вынужден задуматься, стоит ли нам вообще связывать нерушимыми узами свои жизни, ее и мою. Конечно, мое сердце не вынесет разлуки – но ведь, похоже, оно не вынесет и союза…

Думаю, все же я не говорил, как написано в материалах следствия, «свирепым голосом». Однако миссис Меррифильд, случайно (будем думать) проходя в этот момент по коридору, услышала меня через дверь – и вошла в комнату, чтобы вступиться за Эну.

Хозяйка дома относилась к девушке, жившей у них под кровом и учившей их детей, воистину по-матерински. Ей было известно, какие чувства я питаю к ее подопечной (так она воспринимала Эну), и, насколько мне известно, она считала этот выбор для Эны удачным – так что, конечно же, сейчас вступилась за нее. Так или иначе, почтенной даме удалось убедить меня, что приступы ревности лишены всяких оснований. После этого я, чувствуя свою вину, привязался к Эне еще крепче…

Мисс Гарни была столь очаровательна, а я так влюблен, что с каждым днем попадал к ней во все более и более безнадежное рабство. Теперь уже и она сама в любой момент без труда могла объяснить мне, что все мои подозрения – вздор, бред ревнивца. Даже странно, что я еще сохранил силы иногда спрашивать ее об этом таинственном «Вардине». Впрочем, моя возлюбленная всякий раз отвечала одно и то же: она никогда не встречалась с этим человеком.

Разумеется, я верил ее клятвам: отныне я не мог подвергнуть сомнению ни единого ее слова. Но все же продолжал задумываться, почему Эна вообще хранила у себя фотографию этого мужчины – крепкого, молодого, с мрачным выражением лица… Я хорошо успел рассмотреть его за миг до того, как мисс Гарни буквально выхватила фотоснимок из моих рук.

Тайна Вардина так и оставалась необъяснимой, когда я получил приказ об отбытии из Радчерча. Мне предстояло занять не слишком высокий, но чрезвычайно ответственный пост в Военном министерстве – что, разумеется, влекло за собой переселение в Лондон.

Служебные обязанности потребовали от меня полной отдачи, я не был свободен от них даже в выходные, так что мы с Эной не виделись до тех пор, пока я не получил короткий, но все же на несколько дней, отпуск. Первый же день из этих нескольких разрушил мою жизнь, заставил перенести самое тяжкое испытание, которое вообще в человеческих силах, – и, наконец, привел в этот зал, где я, находясь на скамье подсудимых, борюсь за сохранение своей жизни, а главное, чести.

Эна встретила меня на железнодорожном перроне, для чего ей пришлось проделать путь длиной в пять миль (дом сквайра находится довольно далеко от станции). Это была наша первая разлука – и первая встреча после нее.

Простите, господа, я не в состоянии говорить о том долгожданном мгновении, когда вновь увидел Эну. Просто постарайтесь представить чувства, которые в такой ситуации охватывают мужчину, человека, подобного мне. Если вам это удалось – значит, я могу считать себя понятым.

Речь идет именно о понимании, а не об оправдании. Потому что теперь я намерен поведать вам факт, оправдания которому нет. На этом пятимильном пешем пути от железнодорожной станции я совершил преступное и, вы вправе охарактеризовать его даже так, позорное деяние. А именно: нарушил военную тайну. В разговоре с любимой женщиной я, забыв обо всем, сообщил ей секретнейшие сведения – причем такие, от которых зависел исход войны, жизнь тысяч и тысяч людей…

Я выдал военную тайну не сразу, а в несколько этапов, но даже на последнем из них не успел осознать этого – тогда как быстрый ум моей спутницы мгновенно фиксировал все мои случайные обмолвки, складывая из них общую картину.

Сперва Эна со всей горестной страстью, почти со слезами, заговорила о том, что вся воинская мощь союзнических армий оказалась бессильна перед немцами, остановившись перед стальной линией их окопов как неодолимой преградой. Я возразил: роль неодолимой преграды играют скорее уж стальные линии наших окопов: ведь это немцы пытались захватить Европу – а теперь их напор все же сдерживается.

«Но Франция, но Бельгия – неужели они никогда, НИКОГДА не будут избавлены от бошей?! – воскликнула Эна. – Мы так и останемся по нашу сторону этих ощетинившихся сталью траншей, сдерживая германских варваров, не давая им завоевать окружающий мир, но за это позволяя творить на уже захваченных ими землях все что угодно? Десять французских департаментов сейчас лежат под их пятой! О, Джек, мой дорогой Джек, во имя всего святого, дайте мне хоть крохотную надежду поверить, что это не насовсем! Иначе мое сердце не вынесет подобной муки! Я всегда любила Англию и англичан, но я другая, отличаюсь от вас! Англичане бесстрастны, Джек, англичане могут перенести такие потери. Однако мы, французы, чью землю сейчас рвут на части, – мы не в силах, не вправе хранить подобную же стойкость! Мы ощущаем себя так, будто на части рвутся наши собственные тела, нервы, души! Отсутствие вестей убивает нас! Скажите мне, Джек, есть ли у нас хоть тень надежды?! А впрочем – простите меня, дорогой: конечно, с моей стороны глупо задавать вам такие вопросы. Я знаю, что вас только что перевели в Военное министерство, вы там еще не успели продвинуться по службе – и, конечно же, высшее начальство не делится с вами стратегическими планами…

«Ну, так уж случилось, что у меня есть для вас добрая весть, – сказал я. – Не терзайте себя: вскоре грядут перемены».

«“Вскоре”! Для англичан это, я уже знаю, означает и год, и больше…»

«Нет-нет, гораздо меньше».

«Месяц?!»

«Еще меньше, любимая».

Мисс Гарни, вне себя от волнения, до боли стиснула мне руку: «О, Джек, любимый мой! Если бы вы только знали, какой камень сейчас упал с моей души! Меньше месяца… Я буду считать каждый день, час, минуту! И, если через неделю я еще не сойду с ума от нетерпения…»

«Господь с вами, Эна! Ладно, знайте: вам, похоже, не придется ждать и недели».

«Это лучшая весть, которую я когда-либо слышала! Но скажите мне, Джек, дорогой, – продолжила Эна своим чарующим голосом, – кто начнет это наступление, которому суждено освободить Францию? Только одно слово, Джек, – и я больше не стану надоедать вам такими вопросами! Это будут наши, Джек, – храбрые французские солдаты? Или ваши – отважные “томми”[52]? Кто из них удостоится такой чести?»

«И те и другие», – улыбнулся я.

«Замечательно! – вскричала она. – Как наяву вижу это: британцы с французами, в одном строю – наступление, конечно, начнется там, где фронты соприкасаются, – бесстрашно устремляются в атаку и…»

«Гм… Не совсем так…» – Я покачал головой.

«Ох, простите меня, Джек. Вам, конечно, это смешно слышать. Ну, будьте снисходительны ко мне: ведь женщины, всем известно, не разбираются в военном деле!»

«Да нет, что вы, в каком-то смысле вы всё очень правильно описали, – поспешил возразить я. – Но масштабы современной войны таковы, что если мы начнем наступление под Верденом, а французы за сотни миль оттуда – например, в долине Ипра, – то это тоже будет являться совместной операцией…»

«Ах, я снова вижу это будто наяву! – От восторга Эна захлопала в ладоши. – Два одновременных удара с разных направлений – и боши не смогут догадаться, на какой участок фронта им надо посылать подкрепления!»

«Вы – чудо, дорогая! Именно так! Основной удар – под Верденом, отвлекающий – возле Ипра, и…»

Я вдруг осекся. Какой-то смутный холод сомнения окутал мою душу. Помню, как, мгновенно покрывшись ледяным потом, я сделал шаг назад – и бросил на мою возлюбленную такой взгляд, будто видел ее впервые.