Архитекторша - Мадзукко Мелания Гайя - Страница 2

Ведь ни одна из тех историй, что он нам рассказывал, не увлекла меня так, как известие о ките, выбросившемся февральским вечером 1624 года на прибрежные камни неподалеку от Санта-Северы.

Когда часовой на башне заметил в море темный силуэт, сгущались сумерки. Силуэт показался на расстоянии мили в направлении Чивитавеккьи. Что там – плавучий остров из обломков кораблекрушений? Или вражеские лазутчики? Может, берберийские пираты собрались в набег? Часовой немедленно поднял тревогу, на пляж высыпали солдаты. Но это был не остров и не корабль. На рыбу существо тоже не походило. Оно казалось настолько громадным, что поначалу его приняли за какое-то дьявольское наваждение. Когда зажгли факелы, стало понятно: морское чудовище лежит всего в паре десятков локтей от берега. Вода была ледяной, но солдат страшило не это: они боялись, что левиафан еще жив. Только с первыми лучами рассвета один бесстрашный рыбак, закатав до колен штаны, двинулся к теперь уже недвижной пепельно-серой туше.

Солдаты вызвали офицеров, а те – командующего крепостью Санта-Северы, как и все близлежащие земли, находившейся во владении Ордена госпитальеров Святого Духа. В свете нового дня чудовище обернулось безобидным китом, просто до той поры с незапамятных времен ни один кит не заплывал в наше море.

Знающие люди вспомнили, что четырьмя годами ранее мертвого кита видели у берегов Корсики, но в Италии – никогда. Вероятно, косатки загнали его в Средиземное море из океана, и он, спасаясь бегством, заплыл так далеко, что не нашел пути обратно. Кит оказался самкой, и самка эта была одна. Никаких следов самца так и не обнаружили.

Кое-кто из людей ученых поговаривал, что спутника она лишилась по старости. Другие – что ее бросил вожатый: ведь в союзе с китом живет длинная белая рыба, что, присосавшись к его морде, остается с ним навсегда. Она проталкивает киту в рот мелкую рыбешку, которой тот питается, предупреждает об опасности, а шипастым хвостом, словно кормилом, направляет сквозь моря и течения, за что ее и зовут «вожатым». Взамен эта рыба получает пищу и защиту: так, застигнутый штормом, кит прячет ее в своей пасти. Они не могут прожить друг без друга. И если кит теряет вожатого, то уже не может ни плыть вперед, ни повернуть назад: ему остается только умереть.

Туша застряла на усеивающих побережье камнях, куда волнами нередко прибивало обломки кораблей и рыбацкие фелуки. Более девяноста пядей в длину, пятьдесят в ширину, она была настолько тяжелой, что даже тридцать человек не смогли выволочь эту громадину на песок. В итоге ее решили разрубить на куски там, где она лежала, взбираясь по блестящей спине, как по склону холма. Светло-серая кожа кита оказалась тонкой и нежной, как шелк.

Считаные часы спустя пляж, бывший некогда пустынным, уже не мог вместить собравшуюся толпу зевак. Вереницы экипажей доставляли из Рима зоологов, ученых и дилетантов, священников, поэтов, художников. Одни хотели изучить диковинку, другие – просто поглазеть, третьи – увековечить этот момент для потомков. Все-таки чудо есть чудо.

Однако столь же сильно приехавшие жаждали завладеть хотя бы кусочком этого чуда. Местным крестьянам и рыбакам немало заплатили за отрезанный хвост, плавники, позвонки и плоть. Самые изобретательные уже представляли, как сделают из них троны и лавки. При помощи шестов и балок киту раскрыли пасть, настолько широкую, что всадник мог въехать в нее, не спешившись. Пытались разобрать и требушину, но едва обхватили кишку. Мясо оказалось красным, как говядина, а слой жира вдоль спины – настолько тяжелым, что для его перевозки потребовались три телеги. Вытопленным маслом до краев наполнили девять бочек, и оно еще целый год горело в лампах. Зубы, в человеческий рост длиной, уменьшались по мере продвижения вглубь пасти, как трубы орга́на. Самый маленький был чуть больше алхимической реторты. Именно его отец и выложил на письменный стол.

Зуб ему подарил фра Луиджи Багутти, орденский архитектор. Поселившись буквально в паре шагов от нас, он стал отцу лучшим другом: они виделись каждый день, обсуждая новые стройки Вечного города. Фра Леоне, глава капитула, снабдил фра Луиджи костями, мясом и жиром, а уж тот принес показать кое-что отцу, самому любопытному человеку во всем Риме, вечно алчущему новых знаний. И предметом, заворожившим меня, оказался самый маленький зуб той самой заблудшей самки кита.

Той ночью она мне снилась. Потерянно бороздя волны, она прельстилась огнями крепости, но стоило только приблизиться, как острые камни на дне вспороли ей брюхо. Струя воды из ды́хала взлетала выше дворцов и крепостных стен, но вожатый бросил ее, а никто другой не явился на помощь. Я проснулась в слезах. «Она умерла, Плаутилла, – сказал отец. – Мы ничем не можем помочь». «Я хочу ее видеть! – взмолилась я. – Синьор отец, отвезите меня к ней! Другого случая не будет, никогда!»

«Я и сам хотел ехать, Плаутилла, и тебя бы с собой взял, – уверял он, – да не могу. Теперь уж слишком поздно: гнилостное зловоние разносится до самой Чивитавеккьи. Придется обождать, пока природа возьмет свое».

И, чтобы меня утешить, отец взял лист бумаги, обмакнул перо в сепию и нарисовал кита. Разинув пасть в некоем подобии улыбки, тот счастливо возлежал на мелководье Тирренского моря. Выдуманный, сказочный кит, поскольку настоящего отец увидел, лишь когда Бернардино Ради, управляющий всеми стройками в Чивитавеккье, зарисовал только что выброшенного на берег гиганта и, наделав с этого рисунка гравюр, продал их во все книжные лавки Рима.

«А когда вонь пройдет, вы меня отвезете?» – не унималась я. Отец рассеянно кивнул. Четырьмя днями позже он, с чудовищной быстротой написав «Отчет о ките», в считаные часы пристроил его в печать, и на следующий день брошюра уже продавалась в Борго Веккьо, в лавке книготорговца из Болоньи, что напротив «Треноги». Тираж закончился мгновенно, экземпляры разлетелись по всему Риму, в остериях[4] их передавали из рук в руки, и многие хвалили работу за живость описания. Но интерес отца к киту быстро угас. Будущее занимало его мысли куда больше, чем свершившиеся события.

Долгие годы я бредила китом из Санта-Северы. Не знаю, почему это заблудшее, одинокое, почти фантастическое существо так меня взволновало. Касаясь иссохшего зуба на отцовском столе, я не могла сдержать слез: все думала о печальной участи этой морской владычицы, брошенной гнить на прибрежных камнях. А мать только смеялась: «Сердечко мое, лучше прибереги слезы, они тебе еще пригодятся».

Впрочем, уже весной отец, договорившись с братьями ордена Святого Духа, разрешил мне поехать с ним. Карета была переполнена, и мне пришлось устроиться у него на коленях. Мы выехали из Рима через ворота Святого Панкратия: прижавшись носом к стеклу, я с удивлением наблюдала десятки зеленщиков, ожидавших въезда в город. Их тележки и повозки ломились от корзин с горохом, салатом и пурпурными головками артишоков, а сами они при нашем появлении смиренно снимали шляпы.

За стеной Рим вдруг закончился. Я привыкла к узким, сумрачным переулкам, где, выглянув в окно, почти могла коснуться стены дома напротив. Теперь же мне явилось нечто невообразимое: бескрайние просторы полей, волнообразная геометрия темных стен, ограждающих невидимые поместья, и – до самого горизонта, сколько хватало глаз, – зеленые прямоугольники, разделенные шпалерами виноградников или обрамленные рощицами и густыми кустарниками. В то время эта пересеченная долинами и оврагами равнина, простирающаяся до самого моря, еще не была застроена виллами. Кто мог подумать, что именно здесь, среди этих лоз, рощ и артишоков, и свершится моя судьба?

Карету трясло и качало, она подскакивала на ухабах. С непривычки я почувствовала недомогание, но не успела предупредить отца, как меня стошнило прямо на его сорочку. «Святая Пупа, а ведь другой-то у меня нет! – смиренно воскликнул он и добавил, обращаясь к монахам: – Покорнейше прошу нас простить». Те, скривившись, зажали носы: само мое присутствие здесь уже казалось им непристойным. Чтобы дать отцу возможность застирать сорочку, а мне – прополоскать рот, кучеру пришлось остановиться у родника. Дальше отец ехал с обнаженным торсом. В свои сорок пять он был тщедушен, словно зяблик.