Год сыча - Аде Александр - Страница 5

– Даже странно, что сейчас апрель, – запрокинув голову, тихо говорит Анна. – Кажется, наступило лето. Это какое-то безумие, милый. Господи, что же с нами будет в июне! Стыдно признаться, прежде я ничего подобного не испытывала. Даже думала, что фригидна.

– Просто мы подходим друг другу, как ключик и замочек. Поверь, я не пошлю, это от радости хочется нести всякую ерунду.

– Хочется – неси.

– Знаешь, если совсем откровенно, и у меня ничего такого не было. Вот честное-пречестное! Ты – Женщина с большой буквы. В сравнении с тобой я всего лишь никудышный мужичонка.

– Ты – мой единственный Мужчина. Если я и стала истинной женщиной, то только благодаря тебе.

– Эх, – вздыхаю я с сожалением, – почему мы не встретились раньше? Столько мгновений блаженства потеряны навсегда!

– Не печалься, – утешает меня Анна, ее божественное контральто звучит многообещающе. – Судя по твоему боевому настрою, мы быстро наверстаем упущенное…

Эти слова тотчас подталкивают меня к решительным действиям. Жадно, неутолимо целую ее шею, грудь, живот, встречаю губами мягкие, влажные полуоткрытые губы… потом наступает момент фантастического растворения в прекрасном женском теле, яростного заплыва в солнечной воде, упругими податливыми волнами отвечающей на каждое мое движение… И снова я слышу стон и счастливый смех… Благодарно глажу Мою Женщину, лежащую на спине с сомкнутыми веками, легонько, осторожно прикасаюсь к ней губами…

Анна кладет курчавую голову на мое плечо, жестковатыми волосами чуть щекоча щеку.

– У тебя отличная квартира, – говорю я, пытаясь хоть как-то высказать разрывающую сердце нежность. – Чувствуется, что хозяйка архитектор. Ты, наверное, классный профи.

– Увы – рядовой сотрудник проектной мастерской.

– Не буду спорить. Зато твои картины выше всяких похвал. Может, ты великая художница?

– А ты великий льстец и хитрушка.

– Ладно, признаюсь, некоторые картинки мне не совсем приглянулись. Но портреты девушки потрясающие. Особенно тот, в золотистой рамочке. Здесь у нее такие глаза – отпад. Даже неловко: мы занимаемся любовью, а она смотрит. Это ведь ты в молодости?

– Нет, – коротко и резко отвечает Анна.

– Младшая сестренка?

– Оставим этот разговор. – Лицо Анны неуловимо меняется, становится отчужденным и немолодым.

Прекращаю расспросы.

Когда минут через сорок, одевшись, вываливаюсь в прихожую, невольно оглядываюсь назад. Прекрасная незнакомка, даже не девушка, девочка еще совсем, страшно похожая на Анну, смотрит на меня смятенно и печально.

Вторник, 24 апреля щедр на общение с новыми персонажами.

Первым делом встречаюсь с приятелем Леточки. Происходит событие в музыкальном училище, где этот парень преподает сольфеджио.

Серьезные музыканты вызывают у меня уважение. Может, потому что еще в детстве по моему уху церемониальным маршем прошли целые дивизии медведей, и каждый наступил своей грязной когтистой лапой. И все же иной раз музыка так зацепит сердце – хоть караул кричи, до того сладко и больно.

В полутемном казенном вестибюле тихо. Переговариваются вахтерша и гардеробщица. Ощущение такое, будто здесь не храм искусства, а вокзал, и вот-вот объявят прибытие очередной электрички.

Пацан появляется вместе с ватагой студентов, отличаясь от них разве что бородой, и первый протягивает руку:

– Григорий.

– Королек, – представляюсь я.

– Тогда я – Гоша, – он лыбится, демонстрируя длинные желтоватые зубы. – Выйдем, поговорим?

Я люблю переход из темноты в свет, особенно весной. Вот и сейчас, очутившись на улице, счастливо балдею от обилия солнца.

– В последние полгода с ней действительно что-то стало происходить, – отвечает Гоша на мой вопрос о Леточке. – Это я понимаю уже сейчас, задним числом. А месяца три назад внезапно заявила, что между нами все кончено.

– Объяснила причину?

– В том-то и штука, что нет. Впрочем, я и допытываться не стал. Испепеляющей страсти мы не испытывали. Так, дружба с примесью эротики. Поболтаешь, покуришь, немножко секса… В сущности, разговоров было куда больше, чем интима.

– А как насчет травки?

– И это бывало. В компании. Соберемся, спорим о мировых проблемах. Дымим, конечно, как паровозы. Ну и вкусишь запретного плода, раздавишь косячок. Мы – люди творческие, нам необходим драйв.

– Наркотиками посерьезнее не баловались?

– Исключено!

– А не могла Виолетта уколоться и забыться где-нибудь на стороне?

– Лета – человек взрослый и поступала так, как считала нужным.

Ага, настолько взрослый, что накарябала безумную записку и свалила из родного дома в неизвестном направлении. Интересно, чем такая умудренность отличается от младенческой безмозглости?

Немного еще потрепавшись, прощаемся. Гоша стискивает мою руку и даже слегка встряхивает. Занятный тип. Притворился бы хоть, что опечален, ведь не чужой была ему сгинувшая скрипачка. Счастливчик. Таким живется легко.

Залезаю в «жигуль» и качу на свидание с Викой – Лариса рекомендовала ее как задушевную подружку дочери.

Долговязая, с маленькой головенкой. На вид лет двадцать пять. Бывают такие индивидуумы – глядишь на них и никак не можешь понять, красавец или урод. То ли это запредельная красота, граничащая с безобразием, то ли наоборот. Такова Вика. На ее крохотной мордочке исхитрились поместиться агатовые глазищи и презрительно выпяченные рыбьи губы, а на оставшееся местечко втиснулся точеный римский носик.

Гонору у Вики хоть отбавляй. Она и встретиться-то со мной согласилась не сразу, ломалась минут с десяток, да и теперь разговаривает сквозь зубы. Мы сидим на скамейке в скверике возле оперного. Солнечно и сухо. Ветер то и дело швыряет влево плоские пшеничные волосы Вики, и она отработанным движением отправляет их обратно.

– Ну вот, вытащили меня, отнимаете время, задаете дурацкие вопросы, – отчитывает меня Вика. – Я уже обо всем отрапортовала следователю. Что я, попугай, повторять одно и то же?

«Ничего, девочка, – думаю я со злостью, – не за горами время, когда твоя свеженькая кожица покроется морщинами, лебединая шейка станет куриной, и будешь ты спесивой уродиной». Это рассуждение меня успокаивает.

– Вы – самая что ни на есть близкая подруга Виолетты, – со сладкой улыбочкой завожу свою песенку. – Кому как не вам должна быть известна ее личная жизнь.

– Во-первых, мы были скорее приятельницами, чем подругами. Во-вторых, не имею привычки совать нос в чужие дела. Таково мое кредо.

– Но в оркестре вы сидели бок о бок. Может, даже, когда на скрипочках наяривали, локоточками друг дружку задевали. («Вот уж!» – фыркает Вика.) Наверняка ведь сплетничали, делились девичьими тайнами. Или когда по сигаретке выкуривали в дамском туалете…

– Молодой человек, вам, наверное, по наивности кажется, что оперный театр – сборище болтунов и бездельников. Ошибаетесь, играть на скрипке – труд не менее тяжелый, чем ремесло частного сыщика. Если не более.

Вика откидывается на спинку скамьи, довольная тем, что щелкнула меня по носу. Вот стервозина! Одну нижнюю конечность независимо забросила на другую, покачивает остреньким носочком туфельки. А ножки тощенькие, в вишневого цвета брючках, и такие длинные, что пропадают под коротенькой золотистой курточкой и кончаются где-нибудь под плоской грудкой.

А ведь в эту кривляку небось вусмерть влюбляются богемные пацаны, любители этакого, с гнильцой. Гоше, например, она бы точно пришлась по вкусу, даром что на голову выше его, этак даже пикантнее.

Брякаю, глядя на Вику глазами непорочного дитяти:

– Вам не знаком Григорий, бывший друг Виолетты?

Она краснеет, ребята! В смятении отводит глаза, бормочет, что иногда видит его… ну, на тусовках, а так…

Ввинтив в нее прокурорский взгляд, врезаю с усмешкой Мефистофеля:

– У меня другие сведения.

– А если и так, это что, криминал? – огрызается она.

– Как сказать. В принципе – пустяки, дело житейское, как говаривал один наш общий знакомый с пропеллером. Но в данном случае – не уверен. Вы отбили у Леты возлюбленного. Как знать, не послужило ли это веской причиной…