Год сыча - Аде Александр - Страница 37

На этом я прекращаю диалог, включаю зажигание и пускаюсь в путь под бесконечным снегом…

31 декабря. Понедельник. В этот вечер мы с Сероглазкой по традиции остаемся дома, чтобы встретить Новый год вдвоем.

Я наряжаю синтетическую елочку, бережно нанизывая игрушки своего детства: плоский картонный «зил», такой же картонный паровоз, балерину и хоккеиста с кукольными мордашками и прочий, можно сказать, антиквариат, который в послевоенное время покупали еще мои дед и бабка. Эти игрушки я три года назад выпросил у матери. Многие из них поизносились, золотая и серебряная мишура заплелась в гордиевы узлы. Но я не выбросил ничего.

Сероглазка накрывает на стол. При свечах, в колеблющемся полумраке выпиваем за покидающего нас старикана. Он был не худшим. Хотя у меня с ним свои тайные счеты, а у жены, наверное, свои. По мере приближения заветной минуты во мне нарастает невыносимая тревога. Наивный пацан по прозвищу Королек нетерпеливо ждет чуда, а потрепанный жизнью человек – другая часть моего я – твердо убежден, что ничего особенного не случится. И эта раздвоенность мучает меня, словно я дерево, которое рассекли пополам.

Каким был для меня уходящий год? Понятия не имею. Знаю только, что за это время мудрее не стал. Не стал и счастливее – вообще-то по восточному гороскопу год был не моим. Впрочем, и следующий не вполне мой.

Пора пожелать всех благ родным и знакомым. В первую очередь звоню маме, потом, превозмогая себя, – отцу. На мои штампованные поздравления следуют такие же затертые фразы, но голоса чуть-чуть подрагивают.

По-другому ведет себя охальник Шуз:

– Кончай слюнявить трубку. Человечество катится в тартарары вместе с жирным Санта Клаусом и прочей слащавой дребеденью. С каждым годом мы все ближе к пропасти, что лично меня радует. Это скопище вонючих придурков, запердевшее вселенную, наверняка омерзело даже тому, кто его создал.

Звякаю Акулычу.

– И тебя с наступающим, обормот, – отвечает он, дико орет: – Эй, там, на камбузе! – и поясняет: – Отпрыски бузотерят.

– Ты славный мужик, мордан, – говорю я. – Честный мент.

– И ты вроде ничего, птаха божья, – откликается он.

– Слушай, не найдется для меня в ментовке вакансии опера?

– Для хорошего человечка завсегда найдется местечко. Как погляжу, не сладка сычиная доля.

– Надоело кувыркаться в одиночку. Рогоносцы и рогоносихи поперек горла. Хочу поработать на державу.

– Забегай после праздников. Обсудим.

Убедившись, что Сероглазка намертво припаялась к ящику с антенкой, натужно изображающему искрометное веселье, уединяюсь на кухне и набираю номер Анны.

– С наступающим, любимая! Желаю счастья на веки вечные.

– И тебе счастья, милый.

– Без тебя? Это немыслимо. – Не удержавшись, спрашиваю: – Ты одна?

– Как перст.

– Можно навестить тебя в новом году?

– Нет, – произносит она нежно и непреклонно.

Мы разъединяемся, точно кто-то одним махом разрубил пульсирующую ниточку, связывавшую нас во мгле…

С боем курантов врывается Новый год. Темноту за окном с шумом прорезают запущенные пацанами разноцветные ракеты, мелкие декабрьские звезды над нашей блочной многоэтажкой становятся звездами января и наступает время подарков.

Преподношу жене французский косметический набор и с волнением жду ответного сюрприза. Вообще-то я уже два раза намекал, что хотел бы новый портмоне, этот совсем истрепался.

– А мой подарок невидимый, – говорит Сероглазка. Замечает выражение моей вытянувшейся физиономии и добавляет: – Пока.

Так, портмонет накрылся.

– Слушай, Королек, – хитро прищуривается жена. – Ты же у нас сыщик. Вот и угадай, что я собираюсь тебе презентовать.

– Данных маловато, – бурчу я, насупившись.

– Давай-давай, не увиливай.

– А если не отгадаю, что – не получу твой сюрприз?

– Все равно получишь, – вздыхает Сероглазка.

– Сегодня?

– Н-н-нет. Через какое-то время.

– Через какое?

– Хватит, – отрезает Сероглазка. – Если скажу, любой дурак догадается.

Усилием воли напрягаю расслабленные полегчавшие мозги, в которых словно вскипают пузырьки шампанского.

– Исходя из твоих слов ясно, что подарок существует и – главное – я его когда-нибудь получу. Но почему не сразу? И почему он сегодня невидимый? Рассмотрим варианты. Первый. Ты вложила деньги в некую фирму, которая обещает неслыханные дивиденды… Нет, на такую аферу ты не отважишься. Вариант второй. Подарок – нечто произрастающее. Он где-то таится и через срок, который знает любой дурак…

Застываю с разинутым ртом.

Сероглазка краснеет и смеется. Поднимаю подругу жизни на руки, и на ее шее тихонько звякают бусы. Я осторожно держу на своих лапах Сероглазку – и сына… или дочь. Вообще-то лучше, если родится пацан, но и пацанка вполне сойдет, я не гордый.

Во мне, разрывая грудную клетку, вспыхивает неимоверная радость – и тут же гаснет, сменившись смутной тоской и страхом. Уж не потому ли, что зародившееся в Сероглазке крошечное невидимое нечто отныне и навек, как цепью, приковывает нас друг к другу? Неужто это пугает меня?

– А теперь поставь даму на место, – велит Сероглазка.

И когда исполняю приказ, вытаскивает из-под ваты, изображающей снег у подножия елочки, совершенно роскошный портмоне, сдувает с даже на вид мягкой кожи прилипшие волоконца и протягивает мне.

– Э, нет, – заявляю решительно, отводя Сероглазкину руку. – Вот его ты подаришь ровно через двенадцать месяцев. Сейчас это уже перебор.

А сам думаю: «Что-то будет через год?»

Январским вечером я вышел из своего подъезда и повернул к дровяникам. В домах светились окна. Сияли лампочки двух фонарей, погрузивших деревянные ноги в сугробы. Я повернул ключ в висячем замке, отворил дверь сарая и вдохнул упоительный запах дерева и гнили. Затем принялся за работу: выбросил на снег полешки, обхватил веревкой, закинул вязанку за спину и машинально поднял голову. С тех пор как Чукигеки показали мне в телескоп радужную звезду, я стал часто смотреть на небо. В угольной черноте светились крупные и ясные огоньки. Голубые и белые казались холодными, как осколочки льда, красные и желтые горели тепло и дружелюбно. Под фонарем сгустком молочного света мерцал сугроб. Искры проскакивали по нему, как мгновенные отражения звезд.

Наглядевшись, я зашагал по хрустящему снегу, поднялся на второй этаж, протиснулся в квартиру и свалил мерзлые поленья возле печки. Здесь было жарко, за железной дверцей пылал огонь.

Свою миссию я выполнил – это была уже десятая вязанка – и теперь мог на законном основании бить балду. Снял куртку и ботинки, стащил в комнате тесный пиджачок, повесил в шкаф и погляделся в зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы шкафа.

На меня смотрел одиннадцатилетний подросток, светловолосый, длинный и худой. Я скорчил ему гримасу. Он ответил тем же. И вдруг я оторопело ощутил, что в зеркале скрыта вся моя жизнь. Сначала я отражался в нем новорожденным, потом пацаном-несмышленышем. Я рос, и вместе со мной слой за слоем наращивалась память зеркала.

А что, если можно прокрутить ее, как киноленту? Мне стало жутковато. Зеркало было живым и загадочным. Оно хранило в себе мои тайны. Мама основательно поработала ножницами, и на наших осиротевших семейных фотографиях отец отсутствовал. Но зеркало надежно спрятало его в одном из своих тончайших слоев.

Я осторожно потер поблескивающую стеклянную поверхность: вдруг под моим пальцем проявится движущееся отражение отца? Ничего не произошло. Я потер сильнее – с тем же результатом.

В зеркальной глубине показалась мама. Подошла, обняла за шею. От ее рук пахло деревом и дымом.

– Большой вымахал, – сказала она, – скоро меня догонишь.

Она стояла внутри зеркала, смотрела оттуда, обхватив шею моего двойника, и в то же время была рядом. От этой раздвоенности у меня потихоньку поехала крыша. Который Королек подлинный – я или тот, что глядит из зеркала? И где настоящая мама: та или эта? Мне показалось, что сейчас среди нас, зазеркальных, появится отец. Но его не было. На его месте стоял я.