Год сыча - Аде Александр - Страница 25

– Почему ты решил, что его убили?

– Во-первых, обнаружили тело у черта на куличках. Что Женя там забыл? Уколоться он преспокойно мог у себя дома. В тепле и уюте. Во-вторых, как я уже сказал, так Серый избавляется от ненужного материала. Или опасного. Твой брат, полагаю, стал для них опасен и…

– Женя избрал стиль жизни, который неумолимо ведет к ранней смерти, – отрезает Чукигек. – Если бы он не сел на иглу, то спился бы или погиб от ножа. И я, и родители пытались вылечить его. Напрасно. Его устраивал такой способ существования. Я предлагал ему свою помощь, но он не принимал ее из гордости. Догадываюсь: ты хочешь натравить меня на Серого. Месть за брата. Но если некто любит, играя, резать себя бритвой, то однажды не рассчитает и истечет кровью. Серый и подобные ему – такая бритва. Не возьмешь в руки, останешься жив и здоров. Стоит ли винить бритву за то, что человек по глупости зарезал сам себя?

– Но разве тебе не хочется добиться справедливости? Те, кто сделал твоего брата наркоманом, а потом уничтожил, жируют и веселятся. Неужто тебя это устраивает? Я всего лишь сыч. У тебя гораздо больше возможностей и денег, чтобы разобраться с подонками.

Спрятанные за дорогими очками глаза смотрят на меня с холодным алюминиевым любопытством.

– Ты еще веришь в справедливость, Королек? Думаю, по роду своих занятий ты достаточно глубоко окунаешься в дерьмо современной жизни. И при этом, надо отметить, сохранил непорочность младенца. Что касается заведения Серого, то оно мне известно. Более того, мне уже предлагали расслабиться в обществе влиятельных людей и девочек легкого поведения. Не к тому обратились: барахтаться в грязи и получать от этого удовольствие я не намерен.

– Твоего брата уже похоронили?

– Да, вчера.

Так вот почему он назначил мне аудиенцию сегодня. Вчера был сильно занят – предавал земле непутевого братца. Теперь небось счастлив: избавился от обузы.

– Мы были с ним как один человек, – вдруг признается Чукигек, в его тонком голосе звенит трещинка. – Мне даже кажется, что это меня зарыли в землю…

Алюминиевый король снимает очки. Близорукие, словно размытые глаза уныло глядят поверх моей головы.

– Слушай, – говорю я. – Вот моя визитка. Если что – звони, постараюсь помочь.

– Спасибо, не стоит. Со своими проблемами я привык справляться сам.

Он водворяет очки на место и вновь замыкается в неприступном металлическом величии. Прощаемся сухо, сдержанно, испытывая странную неловкость оттого, что он на мгновение потерял над собой контроль, и я увидел его живую душу.

Перед сном, перемыв после ужина посуду, достаю из загашника бутылку водки и поминаю Чукигека.

– Извини, что в детстве не замечал тебя, Женька. Ты был бы отличным другом. Теперь ты обрел долгожданную свободу. Будешь играть на незримой скрипочке невидимым смычком, держа его в бестелесных пальцах. В общем, создавать музыку сфер. Пусть земля тебе будет пухом, а небо – Домом!

Все мы отмучаемся, Женька, встретимся среди звезд и будем с улыбкой вспоминать нашу короткую командировку на заштатную планетку по имени Земля. Только на это и надежда.

25 августа. Суббота.

– Вот и заканчивается лето, – говорит Анна. – Наша страсть утихает, из нее уходит грубое, плотское. Мы все тоньше чувствуем друг друга. И все же, скорее всего, это предвестье расставания.

– Что за похоронные мысли! – возмущаюсь я, а у самого екает сердце.

Мы сидим на моей любимой скамейке в центре города. День ветреный, хмурый и солнечный попеременно. Когда солнце прорывается сквозь бело-дымчатые громады облаков, и открываются иссиня-голубые заплатки неба, покрытая ознобной рябью темная вода пруда вдруг начинает посверкивать, а купола храма вспыхивают золотом.

– Мы теперь друг о друге многое знаем, – продолжает Анна. – Не все. Самое потаенное осталось в душе. Но, наверное, и не нужно распахиваться до конца. Милый, мы с тобой – как две подружки.

– Ты, что же, намекаешь на лесбийскую любовь? – протестую я. – Да ты просто извращенка.

Но мое корявое балагурство на Анну не действует нисколько. Она печальна и погружена в себя, и сердце у меня тихонько ноет, как у собаки, чующей, что хозяйка тоскует.

Чтобы как-то ее отвлечь, принимаюсь повествовать о поисках Леточки, с самого начала – с появления в моем офисе Клыка. Она вскрикивает, точно от удара:

– Прошу тебя, не надо!

Ошеломленно вытаращиваюсь на нее.

– Извини, – уже спокойнее продолжает она. – Я не рассказывала тебе… У меня была дочь. Четыре года назад, когда ей исполнилось пятнадцать, ее изнасиловали…

Я осторожно кладу ладонь на руку Анны.

– Их было трое… Затащили в какую-то иномарку… Я бы никогда этого не узнала, но она забеременела и попросила меня помочь избавиться от ребенка. Я так старалась, чтобы дочь забыла этот ужас, стерла из памяти! Но сделать ничего не смогла – она изменилась, стала пугаться каждого шороха, закрывалась в комнате…

– Если тебе тяжело, не надо…

– Нет, так мне даже легче. Вместе со словами уходит боль… Однажды я вернулась домой, а она… покончила с собой… повесилась… Не знаю, как я сумела это пережить, не сойти с ума… Обычно после такой трагедии супруги становятся ближе, а мы с мужем, наоборот, начали отдаляться. Должно быть, между нами никогда не было настоящего духовного родства… Бандитов я ненавижу. Они сломали мою жизнь. Сегодня их царство: надели галстуки, взяли в руки кейсы, корчат из себя бизнесменов. Но как были зверьми, так и остались. Я никому не желаю зла, но если все эти скоты вскроют себе вены или поубивают друг друга, я буду счастлива.

Тихонько глажу ее руку с крупными пальцами.

– Ты хочешь взять мою боль, – мягко говорит Анна. – А я хочу взять твою – ту, что носишь в себе с тех пор, как ушел твой отец.

– Что ты, твоя боль гораздо сильнее. Моя – в сравнении с ней – ссадинка рядом с открытой раной.

– Не будем сравнивать. Для каждого человека его боль – самая главная. Я рассказала тебе про свою дочь для того, чтобы ты понял меня. Я – одиночка. Для кого-то мир – целая вселенная, для кого-то – страна, город. Мой мир – это моя квартирка. После того, что случилось с дочерью, я стала бояться людей… Не тебя, – Анна ласково сжимает мою руку, – людей вообще. Мой дом – теплый мирок среди «шума и ярости». Я иду по грязным улицам, еду в заплеванном лифте, а страх все время преследует меня, точно я – овца среди волков, обреченная на заклание. И только зайдя в свое жилище и закрыв дверь, успокаиваюсь. Здесь мои любимые книги, картины, здесь я вожусь по хозяйству, а перед сном разговариваю с дочкой.

– Ты самая настоящая спящая царевна. А я – тот принц… даже не принц, а целый Королек, – который дни и ночи скакал на своем верном коне, чтобы тебя разбудить.

– Так и я вначале подумала, – слабо улыбается Анна, – но, по-видимому, ошиблась. Милый мой, не надо иллюзий. Когда-нибудь я умру, и моя душа наконец-то соединится с душой моей ненаглядной девочки. Конечно, в моих силах сделать это прямо сегодня, но я ужасная трусиха и боюсь страданий… Дорогой мой мальчик, спасибо тебе за то, что появился в моей судьбе. Но между нами пропасть в одиннадцать лет, и встретились мы слишком поздно…

Мы сидим, гладя пальцы друг друга, и я готов кричать оттого, что не в силах ничего изменить…

27 августа. Понедельник.

– Да ты еще жив, курилка! – шмелем гудит в трубке Акулыч. Слышны чьи-то голоса и здоровый заливистый смех.

– Похоже, я не ко времени, Акулыч. Попозже звякну.

– Не журись, хлопчик. Здесь все свои. Справочное бюро открыто. Какую справочку желаете получить?

– Ладно, сам напросился. Два года назад грохнули чиновника из городского управления здравоохранения… – называю фамилию отца Леты. – Не спрашиваю, что накопало следствие. Только ответь, как его ухлопали? И еще: не тот ли киллер порешил Клыка?

– Ни слова больше, эксплуататор трудового народа! Ты ж меня по самую маковку загрузил, нечистая сила.