Год сыча - Аде Александр - Страница 11

Вот мы и встретились с нею вновь, чтобы сыграть свои роли в коротком спектакле на фоне природы и под аккомпанемент грозы. Ей досталась роль Карменситы, подонку с ножом – Хозе, а я, видать, представлял Благородного Рыцаря, защитника униженных и оскорбленных. Такой роли в «Кармен» нет, так что я, похоже, – из другой оперы.

Вот теперь я точно уверен: не зря судьба два раза столкнула меня с этой девахой. Повстречаемся и в третий.

18 июня. Понедельник. Куда ни кинь, всюду клин. Скрипачка с родинкой на правой щеке, похоже, еще жива – во всяком случае, среди мертвяков пока не обнаружена. Но выйти на нее не удается никак, хоть тресни. И неведомый француз проносится где-то вроде летучего голландца. Да и существует ли он на самом деле? Не плод ли это воображения пышнотелой Кло? Не гоняюсь ли я за фантомом, тенью теней?

Надо бы позвонить Клыку, но как не хочется! Уж какой день оттягиваю. Сегодня, сцепив зубы, решаюсь. Заранее кривясь в предчувствии тягостного разговора, набираю номер.

– Да, – стальным прутом врезается в трубку рык бандита-бизнесмена.

– Это Королек.

– А, объявился. Я уже и забыл про тебя. Что нового?

– Пока ништяк. Ищем-с.

– Чего тогда беспокоишь?

– Спросить хочу. Как выяснилось, у Леты имелся приятель. Француз. Ты случаем о нем не слыхал?

– Француз? – В его голосе впервые звучит самое обычное человеческое изумление. – У моего заместителя кликуха такая. А по-настоящему Романом зовут.

– Погоди… – С величайшим усилием пытаюсь собрать разбежавшиеся мысли. – А в каких они, Лета и Француз, были отношениях?

– Не понял. Какие отношения? Они и знакомы не были.

– Нас никто не подслушает?

– Пусть попробует.

– Береженого Бог бережет. Если не против, встретимся на набережной. Посидим на скамеечке, потреплемся чуток. В пять вечера устроит?

– Без проблем…

Мое любимое место города. Громадным текучим зеркалом сияет пруд, беспорядочно громоздятся здания на другом берегу, выглядывая из-за густых темно-зеленых крон. Горделиво-смиренно высится беловатый храм, светясь золотом большого и малых куполов. Исходит от него такой неземной покой, что напрочь забываю о бренном мире и о своих проблемах, ничтожных перед лицом вечности.

Но надолго забыться мне не дают. Возле скамейки, на которой кукую в одиночестве, возникает Клык в сопровождении пережевывающего резинку охранника. Тотчас ощущаю всей покрывшейся мурашками кожей, что довольно свежо, и светлое солнце катится к закату. Клык, как и в первую нашу встречу, весь в черном. Тускло поблескивает кожа пиджака.

– О чем базарить будем, братан? – мрачно интересуется он, усаживаясь рядом со мной.

Его холуй остается стоять, сторожа хозяина.

– Базар у нас с тобой короткий. Но сначала пускай он… – киваю на охранника, не перестающего перемалывать жвачку, – отойдет на пару минут. Третий лишний.

Клык слегка кивает головой. Телохранитель, изобразив на морде нечто вроде презрения, удаляется шагов на десять, и там торчит уродливой статуей, таращась на покрытую мелкой рябью воду.

– Насколько мне известно, Француз – если, конечно, речь идет о нем, – был хахалем Виолетты, – говорю я в маленькое женское ухо Клыка.

Он молча глядит в пространство перед собой, и я замечаю, что профиль у него далеко не такой железный, как фас.

– Уверен? – спрашивает он.

– Если бы. Из всех людей, которых я опросил, только один слышал от самой Виолетты, что у нее – передаю дословно – есть очаровательный кавалер, француз. Никто другой ни о каком Летином французе – с маленькой или большой буквы – понятия не имеет.

– Так это проверить – раз плюнуть, – он даже как будто удивляется моей наивности. – Поговорю с ним и узнаю.

– А если соврет?

– Побоится.

– Пытать будешь?

– Зачем? Он и так у меня в кулаке.

– Но есть и такой вариант. Допустим, Виолетта жива, и действительно ее исчезновение связано с твоим Французом. Судя по записке, которую она оставила матери, речь идет не о простой интрижке. Тут совсем другое, нам неизвестное, о чем можно только гадать. Возможно, Француз прячет Лету. Как он поступит, если ты его припрешь? Во-первых, наплетет, что на него наклепали и с девушкой он не знаком. Во-вторых, немедленно постарается ее убрать. Нет человечка – нет проблемы. Так что вместо Виолетты получишь труп.

– Что предлагаешь, сыч?

– С Французом ты ведешь себя как всегда. А я слегка его попасу. Вдруг куда приведет. Мне нужно его досье.

– Завтра получишь. Курьерша принесет.

– А ей можно доверять?

– Можно. Катькой ее зовут, а наши Катушкой кличут. Шустрая больно.

– Давно у вас?

– С полгода примерно.

– Как бы то ни было, бумагу положи в конверт, а конверт заклей, чтобы заметно было, если кто вскроет.

– Ишь ты, как шпионы. Сделаю.

Он поднимается тяжело, как немолодой человек, хотя лет ему двадцать шесть, от силы двадцать семь. Лермонтовский возраст.

– Найдешь ее живой, бабок отвалю столько, сколько запросишь.

Удаляется сопровождаемый охранником. И тот, хотя и выше, и массивнее Клыка, кажется на его фоне жалким и второсортным.

Откидываюсь на спинку скамьи и смыкаю веки. Нет мира в моей душе. И в голове нет кристальной четкости мысли. Клык, Леточка, Француз (да тот ли?) и прочие исполнители этой еще не законченной человеческой комедии (или трагедии, поди разбери!) прыгают, скачут, куролесят сцене крохотного театра в бедном моем черепке.

21 июня. Четверг. Около двух часов дня в мой офис с деловитым видом заскакивает… Карменсита! Теперь на ней кровавого колера футболочка – видать, девчонка большая любительница красного.

От изумления коченею и впадаю в столбняк. Похоже, и она ошарашена, но виду не подает. Метнув в меня исподлобья взгляд светло-серых, косовато поставленных глаз, сует в мою руку конверт, показывает, где расписаться в получении, и уматывает.

Вскрыв конверт, обнаруживаю фотографию и распечатанное с компьютера досье Француза, после чего понимаю, что Карменсита – это и есть курьерша Клыка. Вот мы и столкнулись в третий раз.

Изучаю посланные Клыком секретные материалы.

Со снимка глядит молодой огрузневший римский император, на худой конец, патриций, только веночка и белоснежной тоги не хватает для полноты картины. Текст досье скуповатый, но если разбавить его предположениями и маленько расцветить фантазией, вытанцовывается следующее.

В отличие от Клыка и прочей уголовной люмпен-пролетарской шпаны, Француз рос в образцово-показательной советской семье. Родители – мамочка-врач и партийный папаша, второй секретарь райкома, – души в сыночке не чаяли. И он как будто оправдывал самые смелые их мечты. Учился в двух школах: обычной и музыкальной, да еще занимался в секции каратэ. И везде ведь шустрик преуспевал. Одну школу закончил с серебряной медалью, другую – на «отлично», и в спорте прочили ему звездное будущее. Папаша хотел запустить сыночка по комсомольской линии, но того, видать, к общественной деятельности не тянуло. Выбрал парень философский факультет университета, чем предков огорчил, но не очень: главное, решили они, – верхнее образование, номенклатурную карьеру можно сделать с любой корочкой.

Но дальше случилось то, что в родительские планы ну никак не входило. Будучи на втором курсе, Француз изувечил девчонку, которая имела наглость ему отказать. Папаша дело замял, но пришлось пацану вуз оставить.

И тут словно кто его подменил: ушел из дома, связался с бандой Клыка и вскоре, благодаря явному преимуществу в интеллекте над остальной братвой, стал правой рукой атамана. Папаша пытался было сыночка урезонить, но грянул путч со всеми вытекавшими последствиями. Пришлось функционеру срочно переквалифицироваться в бизнесмена, что удалось ему с блеском – похоже, не столько заботило его светлое коммунистическое завтра, сколько собственное благополучное сегодня.

Закрутился папаня, о собственном чаде позабыл. Мамаша, должно быть, как и положено, вся извелась, кровиночку свою оплакивая, но, думаю, вскоре угомонилась: пристроился мальчик очень даже недурно, раскатывает на крутой тачке, сорит деньгами. Зам президента процветающей фирмы – не пуп царапать. А что с плохишами дружит, так время на дворе криминальное. Как еще первоначальный капитал сколотить?..