Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий - Страница 69

[Милый. Можно я буду просить тебя иногда называть меня по имени? Не всегда. Просто иногда.]

— Можно, Лад. Можно всегда.

Стены стали чуть теплее. Я положил ладонь на стену рядом с плитой и почувствовал это: ровное, мягкое тепло, которое шло не от чугуна, а от самого дома. Чайник закипел, я заварил чай, налил в кружку и сел обратно.

— Расскажи мне, — сказал я. — Расскажи, как ты жила все эти годы.

Мы проговорили до рассвета, и я не заметил, как прошли часы.

Лада рассказывала не как человек рассказывает биографию, а иначе: отдельными картинками, вспышками, без хронологии. Она помнила запахи лучше, чем даты. Помнила, как пах первый снег, упавший на её подоконник в год постройки, и как пахли реактивы, которыми Апостофин обрабатывал реликты в кабинете. Помнила звук шагов Риты по лестнице и то, что Рита всегда ступала на третью ступеньку левой ногой.

Я спросил, что она чувствует, когда идёт дождь.

[Щекотно. По крыше и стенам. Как будто кто-то барабанит пальцами, много пальцев сразу. Я люблю дождь. Когда он заканчивается, становится пусто.]

Спросил, помнит ли она, как Апостофин строил её.

[Не помню начала. Первое, что помню: свет. Было темно, потом стало светло, и я поняла, что я есть. Стены уже стояли, крыша была, окна были. Я просто появилась внутри всего этого.]

Она помнила и долгие годы тишины после смерти Риты. Я спросил, каково это, и она долго подбирала слова.

[Представь, что ты лёг спать, тело заснуло, но сам ты — нет. Лежишь в темноте, слышишь всё вокруг, но не можешь пошевелиться и не можешь позвать на помощь. И так двадцать пять лет.]

Я допил третью кружку чая и промолчал. Были вещи, на которые нельзя ответить словами, можно только запомнить.

Под утро она спросила, как жил я. Не этот я, а тот, прошлый, который шестьдесят лет чинил часы в Петербурге. Я рассказал про Катю, про мастерскую, про запах канифоли и кофе в маленькой квартире на Васильевском. Рассказал, как болели руки к вечеру и как тикали часы на полке, каждые своим голосом, и я различал их по звуку. Рассказал, что после смерти Кати стало тихо, не потому что звуки исчезли, а потому что слушать их стало некому, кроме меня, а одного слушателя мало для полноценной тишины.

[ Ты скучаешь по ней?]

— По Кате? Каждый день.

[Мне жаль, милый.]

— Не жалей. Мы прожили хорошую жизнь. Просто она закончилась раньше, чем я был готов.

За окном начало светлеть. Небо над крышами стало серым, потом розовым. Лада замолчала, и в тишине кухни было слышно, как Сема повернулся на кровати за двумя стенами и перестал храпеть. Скоро проснётся.

Я встал, вымыл кружку, вытер стол. Спать не хотелось, хотя следовало бы. Когда Ася вышла на кухню через полчаса и увидела меня одетого, с кружкой, она посмотрела на мои глаза, потом на пустой чайник и сказала:

— Ты вообще спал?

— Нет.

— Ты странный, — сказала Ася и поставила чайник заново.

Утро прошло обычно. Ася спустилась в зал, протёрла прилавок, открыла ставни. Сема принёс воду, подмёл и вымыл крыльцо. Я позавтракал на кухне остатками вчерашней каши и сел за прилавок.

Около полудня, когда солнце уже поднялось над крышами и залило набережную тёплым светом, колокольчик звякнул в очередной раз, дверь открылась, и в зал вошёл молодой человек лет двадцати пяти.

Высокий, худощавый, в сером костюме, который когда-то был хорошим: ткань добротная, покрой аккуратный, но на правом локте аккуратно пришита заплатка из похожей, но не совсем совпадающей по оттенку ткани. Волосы тёмные, зачёсаны назад. Держался прямо, подбородок чуть приподнят.

— Добрый день, — сказал он. — Мне порекомендовали вашу лавку. Ольга Старостина. Меня зовут Игорь Белозеров.

— Добрый день, — ответил я. — Петр Воронов. Присаживайтесь. Чем могу помочь?

Он сел на клиентский стул, положил на колени свёрток из мягкой ткани. Развернул. Внутри была шкатулка: деревянная, тёмного дерева, размером с небольшую книгу.

Крышка без замка, без петель на виду. Простая на первый взгляд, но я заметил тонкую резьбу по краю, почти незаметную, и качество подгонки: крышка сидела на корпусе с точностью до волоска.

— Это от деда, — сказал Белозёров. — Он умер три месяца назад. Оставил мне и моим брату с сестрой.

— Примите мои соболезнования.

Белозёров кивнул, коротко, без благодарности. Соболезнования были ему не нужны.

— Что внутри? — спросил я.

Белозёров открыл крышку. На бархатной подкладке лежали три предмета: перстень с тёмным камнем слева, брошь в форме трости посередине и справа располагался кулон в форме сердца. Каждый предмет сидел в небольшой мягкой выемке точно по размеру.

— Проблема в том, что она не отдаёт, — сказал Белозёров. — Смотрите.

Он протянул руку и взялся за перстень. Пальцы сомкнулись вокруг него, и Белозёров потянул. Перстень оторвался от бархата на полсантиметра, а потом выскользнул из его пальцев и мягко и плавно вернулся на место. Белозёров убрал руку.

— С кулоном то же самое. А брошь можно достать, но если положить куда-нибудь, она исчезает и возвращается обратно в шкатулку. Носить можно только на себе, приколотой к одежде. При этом Алексей, это мой старший брат, может достать из шкатулки перстень, но ничего иного, а Наташа — только кулон. Но после того как мы с месяц бились над тем, как это все оттуда достать, они махнули рукой. А мне все-таки хочется понять, что дед нам оставил. Он, конечно, был не самым приятным человеком, но по-своему нас любил и всегда помогал.

— Вы пробовали показать специалисту?

— Пробовал. Два оценщика отказались, сказали, что не понимают, как она работает. Третий предложил вскрыть. Я отказался.

— Правильно, что отказались.

Я посмотрел на шкатулку.

[Милый, шкатулка далеко не обычная. Она очень хорошо экранирована от внешних воздействий, настолько, что уже одно только такое экранирование может стоить несколько десятков тысяч. Так что сходу я не смогу сказать, что это такое. Нужно будет внимательно ее изучить.]

— Оставьте мне её на сутки. Я осмотрю и скажу, что это такое и как с этим быть.

Белозёров помедлил. Заплатка на его локте мелькнула, когда он переложил руки.

— Сколько стоит осмотр?

— Триста рублей, — сказал я.

По его лицу я понял, что триста рублей для него были деньгами. Далеко не запредельными, но ощутимыми. Он кивнул, достал из внутреннего кармана конверт, отсчитал купюры и положил на прилавок.

— Завтра в это же время, — сказал он, встал и вышел.

Я дождался вечера, закрыл лавку и поднялся в кабинет.

Шкатулку поставил на стол, зажёг лампу, надел монокль. Закрыл свободный глаз. Шкатулка стояла передо мной, и я дал себе минуту просто посмотреть, прежде чем обращаться к Ладе.

Контуры артефакта проступили в линзе: тонкие нити маны оплетали шкатулку снаружи и изнутри, переплетаясь в сложный рисунок. Как Лада и сказала, это переплетение не позволяло заглянуть внутрь шкатулки.

Три предмета внутри светились каждый своим цветом: перстень красноватым, брошь голубым, кулон зеленоватым. Нити от каждого предмета тянулись к стенкам шкатулки и сплетались между собой. Структура была симметричной, выверенной. Тот, кто делал этот ларец, не торопился.

После того, как мы часа полтора рассматривали шкатулку со всех сторон, после того как Лада через мои пальцы аккуратно раздвигала экранирующие слои, после того как я неторопливо пытался двигать все предметы в шкатулке, следя за движениями разноцветной маны, наконец, ответ был найден.