Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий - Страница 58

Однако, лёжа в темноте, я чувствовал себя почти спокойно, потому что противник совершал действия, которые я предвидел. А предвидение в шахматах означает контроль.

[Вторая полка. Компас, шкатулка, подсвечник. Осмотрела каждый, двинулась выше.]

[Выдвижная полка с деньгами. Остановилась. Камеры направлены на щель. Не трогает.]

Значит, не деньги. Впрочем, оно и понятно.

[Верхняя полка. Шкатулка-накопитель. Задержалась. Подползла, открыла лапой, заглянула внутрь. Закрыла. Двинулась дальше.]

Оператор искал конкретный предмет, и на полках его не было. Какой именно, я знал.

Обход продолжался больше часа. Ящерица обследовала каждую полку, каждый угол торгового зала. Ничего не тронула, ничего не сдвинула. Просмотрела своими камерами, зафиксировала и двинулась дальше.

[Возвращается на полку, где стояла. Замирает. Деактивация.]

Я открыл глаза и уставился в потолок. Они ищут монокль. Почти наверняка. Тот самый, который Виктор хотел заполучить через своего человека на аукционе, который я перекупил за тридцать тысяч. Тот, через который Лавка показывала мне структуру артефактов и который лежал сейчас в нагрудном кармане жилета, висящего на спинке стула в полуметре от моей головы.

Ящерица его не нашла, потому что искала на полках.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Но заснул не сразу, погруженный в мысли.

Утром, оставив Лавку на Асю и Сему, я вышел и пошёл в сторону, противоположную обычным маршрутам.

В паре километров от набережной Тихого канала, за мостом через Широкий проток, на тихой улочке с липами стоял антикварный магазин. Самый обычный: старая мебель, посуда, часы, бинокли, пыльные рамы с пейзажами.

Бывал я в подобных заведениях тысячу раз за прошлую жизнь, но в этой — ни разу. Запах здесь был знакомый: дерево, лак, латунная полироль. Можно было закрыть глаза и решить, что я снова в Петербурге, на Литейном, в лавке Бориса Моисеевича, у которого двадцать лет подряд покупал запчасти для часов.

Но здесь за прилавком сидел хозяин, грузный мужчина с газетой. Он поднял взгляд, оценил мой костюм и решил, что стоит быть вежливым.

— Добрый день. Чем могу помочь? — осведомился он.

— Мне нужен монокль. Старый, серебряный, желательно с цепочкой.

Хозяин хмыкнул.

— Имеется. Даже два таких.

Он полез под прилавок, повозился, выложил два футляра. В первом лежал латунный монокль, потёртый, с зеленцой, линза мутноватая. Во втором уже серебряный, на короткой цепочке, с аккуратной гравировкой на ободке. Размером и формой он напоминал монокль Апостофина: такая же оправа, такая же глубина посадки линзы. Непрофессионал не отличил бы сходу.

— Сколько за серебряный? — спросил я.

— Триста пятьдесят.

— Возьму за двести пятьдесят.

— Триста. И это я себе в убыток.

— Двести семьдесят. Я знаю, что вы останетесь в плюсе, продав его даже за сто пятьдесят, — сказал я, намекая на то, что знаю его реальную стоимость, которая не выше ста двадцати.

— Идёт…

Я расплатился, забрал монокль и вышел на улицу. Катя когда-то говорила, что я торгуюсь машинально, даже когда нет нужды, и была, конечно, права. Шестьдесят лет за прилавком оставляют привычки, от которых не избавишься и в новом теле. Но почему бы не поторговаться, если есть такая возможность? Тем более, это повышало мне настроение.

Монокль пролежал в кармане два дня. Нельзя было выкладывать его сразу же после ночного осмотра ящерицы, это было бы слишком подозрительно, если бы она снова очнулась и сразу же увидела то, что искала.

На третий день, уже после закрытия, когда в торговом зале никого не осталось, я достал его и положил на верхнюю полку. Нарочито небрежно, будто оставил по рассеянности.

Лавка разбудила меня около половины второго еще два дня спустя.

[ Пётр! Она снова ползает.]

Я лежал в темноте и слушал. Спустя полчаса Лавка сообщила:

[Она нашла монокль. Остановилась. Взяла в пасть. Внутри что-то происходит на магическом уровне: контур ящерицы пытается активироваться, пытается срезонировать с моноклем.]

Ящерица держала монокль внутри себя минут десять. Представить было нетрудно, как оператор на другом конце смотрит через камеры, запускает контур резонанса, получает отказ, запускает повторно, снова получает отказ. Начинает сомневаться: подделка на полке и настоящий монокль хозяин хранит в другом месте?

[Выплёвывает. Кладёт обратно на полку. Ровно на то место, где лежал.]

Ящерица вернулась на свою полку и отключилась. Аккуратно, не оставляя следов.

Лёжа в темноте, я снова смотрел в потолок. Теперь оператор знал, что на полке есть монокль, и знал, что это не тот, что ему нужен. Можно было еще подождать и посмотреть, каков будет следующий шаг.

Но следующий ход решил сделать уже я сам.

Достал лист бумаги и перьевую ручку. Подумал. Написал: «Вы раскрыты, Виктор. Чем пытаться шпионить, приходите лучше лично на чашку чая».

С этой ночи я начал запирать ящерицу на ночь в кабинете. Рядом клал записку: развёрнутую, текстом вверх, прямо перед бронзовой мордой.

Первая ночь: ящерица не проснулась, Лавка молчала.

Вторая: тишина. Весь вечер я сидел над дневником Воронова, разбирая очередную анаграмму, и мысленно обращаясь к закрытой двери кабинета. За ней, на столе, в темноте лежала бронзовая фигурка рядом с листком бумаги. Ничего не происходило.

Третья: ничего. Оператор залёг на дно, как и после предыдущего осмотра. Может быть, анализировал неудачу с моноклем, может быть, ждал, а может быть, готовил другой ход.

Ожидание было частью игры, и я относился к нему терпеливо. Шестьдесят лет за верстаком учат ждать. Часовой механизм не поторопишь.

На четвёртую ночь Лавка разбудила меня в час ночи.

[Милый. Она проснулась. В кабинете.]

Я не пошёл смотреть. Лежал в кровати, в темноте, и слушал.

[Осматривает кабинет. Стол, полки. Повернула голову. Записку тоже нашла.]

Пауза.

[Камеры зафиксированы на записке. Читает, видимо.]

Я ждал, считая собственное дыхание. Вдох, выдох. Вдох.

[Деактивация. Замерла прямо у записки, не вернулась на прежнее место.]

Вот и всё. Оператор прочитал, и ящерица даже не потрудилась отползти обратно: её просто выключили, резко, прямо там, где стояла. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Спал в ту ночь крепко, впервые за две недели.

На следующий день, ближе к вечеру, в Лавку вошёл человек.

Я сидел в уголке с дневником Воронова. Когда поднимал голову, услышал напряженный и полный злобы голос Аси:

— Добрый день. Чем могу помочь?

Короткая пауза. Секунда, две.

— Добрый день, — спокойно ответил голос. И обратился ко мне. — Пётр Алексеевич.

Виктор стоял у прилавка, и выглядел также безупречно как и в прошлый раз. Ни тени смущения, ни неловкости, ни попытки изобразить раскаяние. Он оглядывал полки с таким видом, словно собирается что-то приобрести.

Сема застыл у дальнего стеллажа с тряпкой в руке, не понимая, почему Ася так напряглась. Сама колдунья стояла за прилавком, выпрямив спину и сжав челюсти.

— Добрый день, Виктор, — я встал с места.