Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 639

— По-моему, это проверка, согласишься ты или нет, но вообще этот ниггер, насколько я знаю, очень уж любит деньги. — Пирс пожал плечами. — Мы с тобой достаточно насмотрелись на этот цирк и знаем, как поступают люди — даже Дьюк, этот «Мистер Общественность».

Пирс не сказал: «Заплати». Но и не стал отговаривать. Они подозвали Сандру, чтобы принесла еще кофе.

Деньги Карни наскреб. Запустил руку в накопления на жилье — и это не считая недавних расходов на ремонт, — но рассчитывал все восполнить. Сумма на сберегательном счете, открытом для новой квартиры, — сколько можно прятать купюры в ботинках под кроватью, — то росла, то уменьшалась. Снести стену между бывшей булочной и его магазином вышло дороже, чем предполагалось в смете. Карни болезненно расставался с каждым лишним долларом, который вытягивал из него Грей. Плюс жалованье Мэри по пятницам дважды в месяц. Во время беременности Элизабет было не до переезда, потом родился Джон, прибавилось трудностей, какой уж тут переезд, ну и так далее. «Может, подождать, пока Элизабет привыкнет к работе? Может, отложить, пока в магазине закончат ремонт?» И всякий раз, как сбережения сокращались — сокращалась и их квартирка: стены коридора давили на Карни, гостиная теснила. Элизабет считала, что в детской достаточно места, но Карни с трудом протискивался между кроватями Мэй и Джона, наступал на чертовы игрушки. А когда заходил в туалет, чтобы отлить, всякий раз чувствовал себя железным ломом.

Правда, когда возникала нужда в деньгах, ему всегда удавалось что-то выручить на скупке краденого. Там дела шли отлично, с его-то новым знакомцем. Тут больше жулик, там больше законопослушный — гляди, Карни, не разорвись пополам. Он убрал пять банкнот в желтый конверт, обмотал кнопку шнурком и сложил конверт втрое.

В том месяце в Милл-билдинг Карни наведался дважды. Первый раз чтобы отдать конверт, второй — чтобы забрать.

Респектабельные чернокожие джентльмены ныне развешивали свои дипломы на стенах Милл, что на углу Мэдисон и Сто двадцать пятой. Имена золотом по матовому стеклу. У терапевтов свой этаж, у зубных врачей другой, а Дьюк разместился в коридоре юристов, угловой кабинет. О том, какой вид открывался из окон, Карни мог только догадываться, поскольку дальше тесной приемной его не пустили. Секретарша по имени Кэндис была бойкая девица в платье в красную и белую клетку и с пышной прической, как у одной из участниц трио «Сьюпримз». Дьюк был женат — его жена в негритянском сообществе считалась важной персоной, собирала завсегдатаев на благотворительные мероприятия, о которых потом писали в разделе светской хроники, — но слыл ловеласом. Наверное, так и есть, подумал Карни.

Кэндис заглянула в кабинет босса. Разговора Карни не слышал.

— Мистер Дьюк сказал, чтобы вы оставили у меня. — Кэндис осторожно прикрыла дверь, будто в детскую — после того как уложила ребенка спать.

— Серьезно?

Она кивнула. Карни понимал стремление пользоваться услугами посредников; он и сам был таким посредником. Он отдал конверт Кэндис.

Неделю спустя на пороге его кабинета появился посыльный. Карни вспомнил, что видел его в клубе: один из молодых барменов, работает не покладая рук. Карни взял конверт и дал парню доллар за труды.

Порой заказываешь что-нибудь по каталогу «Сирз», а привозят совсем не то, за что ты заплатил. Карни заплатил не за то, что держал в руках: письмо из «Дюма» с выражением сожаления, что не могут ему предложить вступить в клуб.

Следующий час Карни провел в своем кабинете. Когда зазвонил телефон, Рыжий взял трубку и сообщил Карни, что звонит Пирс. Карни отмахнулся.

Он отправился к Дьюку. Постучал в дверь, Кэндис ответила: «Войдите». Они как раз закончили обедать: сэндвичи, пустые обертки из вощеной бумаги, раскрытые, как подсолнухи. Дьюк сидел на углу стола Кэндис и ел мармеладки из стеклянной банки, стоящей рядом с небольшой медной лампой. Он показал на свой рот — не могу говорить — и увел Карни в свой кабинет.

Пятый этаж, у Дьюка и впрямь дивный вид на Бронкс. На другом берегу пролива Гарлем над промышленными строениями и складами, над расположенными за ними добротными многоквартирными жилыми домами от зноя клубился пар, сливаясь с желтоватым смогом, который год от года становился все гуще.

На стене посреди многочисленных дипломов, почетных грамот и прочих свидетельств репутации Дьюка висел большой обрамленный рисунок — Дьюк в образе Наполеона, слишком большой, вряд ли из «Газеты». Должно быть, Дьюк купил свой портрет у того карикатуриста. Огромный, точно Годзилла, за спиной мост Джорджа Вашингтона, Дьюк переходил вброд реку Гудзон и уже изготовился наступить большущей ногой на Вест-Сайд-хайвей. Вместо кепки с пропеллером на голове треуголка французского генерала.

— Мне жаль, Рэймонд, что я не смог вам помочь, — сказал Дьюк, когда они сели. — В конце концов, мой голос один из многих.

— Вы меня обманули.

— А вы чего ждали, Рэймонд?

— Что вы выполните уговор.

— Я обещал упомянуть о вас в первую очередь, и я это сделал.

— Вы взяли деньги, а это гарантия.

Желтый смог, словно видишь в воздухе чужие дурные мысли.

— Где вы воспитывались?

— На Сто двадцать седьмой.

— То еще место. И как вы себе представляли это дело?

В таких разговорах Дьюк поднаторел. В банке — взимая задолженности по кредитам, лишая надежды. Хладнокровная констатация факта.

— Я заберу свои деньги, — сказал Карни.

— Бред.

— Я сказал. — Он поднялся.

Дьюк взирал на стоявшего по другую сторону стола посетителя, будто с замкового парапета. Глаза его блестели. С тех пор как он ушел из банка, жизнь нечасто подбрасывала ему возможность совершить злодейство — всего раза два в день. В лучшем случае три. Дьюк рявкнул, повернувшись к приемной:

— Кэндис, звони в участок!

— Вызывать полицию из-за меня? — не поверил Карни.

Кэндис приоткрыла дверь.

— Все в порядке, мистер Дьюк?

Обычно полицию вызывали из-за отца Карни, но никак не из-за него самого.

Не спуская глаз с Карни, Дьюк медленно выдвинул верхний ящик стола. Сунул в него руку, точно там лежал пистолет. Гарлемских банкиров не застанешь врасплох.

По улице Карни шел, не разбирая дороги. Мимо него, как тени, мелькали прохожие. День был обычный, но Карни словно вытолкнули из него. Таксист посигналил старой карге, которая, волоча за собой потрепанный зеленый чемодан, переходила дорогу в неположенном месте, та в ответ его обругала. «Я здесь спасаю души!» — воскликнул уличный проповедник и вскинул руки, точно приказывал морю расступиться. Чуть поодаль два мальчишки-газетчика из конкурирующих изданий подрались из-за места перед табачной лавкой. Их таблоиды, разлетевшиеся по тротуару, дрожали от выхлопа городского автобуса. Карни прищурился. В этом городе на каждом углу шумят и буянят, чем-то торгуют, безуспешно расхваливают свой никчемный товар покупателям, у которых все равно за душой ни гроша.

Карни едва переставлял ноги. Идиот. Как можно было поверить, что он станет кем-то другим. Что обстоятельства, сформировавшие его, были другими или что преодолеть эти обстоятельства так же легко, как переехать в дом получше или усвоить правильный выговор. Отрывистое «т». Теперь-то он знал свое место — да и всегда знал, даже если порой сомневался. Требовалось возмещение.

Что сказал бы отец? «Я спалю дом этого ниггера, пока он спит». В пору большей наивности Карни хотелось думать, что это фигура речи, но более чем вероятно, что отец раз-другой проделывал этот трюк. Уилфред Дьюк обитал в Камберленде, фешенебельном и роскошном восьмиэтажном здании на Риверсайд-драйв, и с тем, чтобы его спалить, возникнет масса разнообразных сложностей, даже если бы Карни способен был на поджог. А он не способен.

Нет. Огонь — это слишком быстро. Карни из тех, кто умеет ждать.

2

Закусочная «Большое яблоко» смотрела на ряд четырехэтажных особняков из коричневого песчаника, возведенных одним и тем же застройщиком в конце прошлого века. Одинаковые крылечки, на середине поворачивающие под прямым углом налево или направо, скобы и краеугольные камни с лиственными орнаментами, деревянные карнизы один за другим от угла до угла дома. Если смотреть на эти дома с противоположной стороны улицы, заметишь, что разнятся они растениями, высаженными у подъезда, украшениями за стеклом входной двери, оформлением окон — отличия, приобретенные со временем, сумма решений жильцов и перемен, совершенных владельцами. Чья-то заблудшая душа выкрасила наружную стену в бледно-персиковый цвет, и стена бросалась в глаза, точно подгнивший персик в ящике, полном нормальных. И все это многообразие вызвал к жизни один-единственный проект, оплаченный биржевиками и воплощенный бригадой строителей-иммигрантов.