Выспавшаяся красавица и несносный дракон (СИ) - Леманн Лина - Страница 8

Направо или налево?

В обеих сторонах одинаково глухо.

Тогда направо. Беды, как известно, сюда не ходят.

Или я сама это придумала? Ну и ладно.

Топаю по коридору и от страха перебираю, что из опыта университетско-общажного мне может сейчас пригодиться. Вскоре прихожу к неутешительному выводу: жизнь меня к такому не готовила.

За рассуждениями не замечаю, как от стены отделяется черная тень и движется на меня. Сюрприз обнаруживается, когда становится посреди коридора и, втянув носом воздух, облизывается. У сюрприза огроменные клыки, злобный взгляд и здоровенная волчья морда.

Как там говорил мой любимый монстр, в смысле препод, по черчению? Если не ешь ты, то съедят тебя.

— Эй, ты это на кого облизываешься? — храбрюсь я, правда, блея как ягненок и пытаясь к столу, на котором стоят два канделябра. В фильмах видела, что волки боятся огня. А тут ещё и добротный железный подсвечник. Если что, буду биться до конца!

Волк по-собачьи наклоняет голову, я хватаю канделябр, который оказывается очень тяжелым, и неистово машу им перед носом хищника. Меня надолго не хватит, а тот и не думает пятиться назад, только с любопытством наблюдает за моими кривляньями, как будто я его не отогнать пытаюсь, а в крокодила играю. Зато я обнаруживаю, что взяла не тот, что с горящими свечками, а с потухшими. Ничего, главное уверенно двигаться вперед!

— О, я знаю. Это обезьяна! — выгавкивает волк с энтузиазмом.

От неожиданности я отскакиваю в сторону и своим канделябром цепляю второй, горящий.

Моя челюсть, как и одна из свечей, устремляется к полу. Последняя его достигает. Симпатичный алый ковер мигом вспыхивает.

— Пожар-р-р!!! — кричит кто-то.

Меня накрывает чёрное облако. Оно машет тысячами крыльев, переговаривается. Хаотичные порывы ветра хлещут по лицу. Я закрываю голову руками, пытаюсь вырваться, но меня не выпускают. Оседаю на пол, с трудом группируясь и закашливаясь.

***

Доминик

Волчонку, который остался в лаборатории, предстоит повторный осмотр. Вороны принесли ему игрушки Айруса, даже какие-то свои заначки, только чтоб ребенку не было грустно. Шарль накормил мелкого вдоволь.

Возвращаюсь к волчонку. Он вздрагивает, когда хлопает тяжелая дверь, смотрит на меня огромными испуганными глазами. Когда раскладываю новые лекарства и прочий инвентарь на столе, волчонок начинает беспокойно кружиться на месте.

— Говори, что хотел сказать. Я мысли читать не умею, — произношу дружелюбно и довольно ласково треплю белую шерсть на голове волчонка.

— Та девушка, которую ты спас, она не ведьма, — почти шепчет волчонок.

— Я уже тоже пришел к такому же выводу.

И понятия не имею, что буду делать дальше. Уже темнеет. Домой по волшебному лесу она не дойдет, просто не выживет.

— Ты не убьешь ее? — смелее спрашивает мелкий.

— А должен?

Волчонок втягивает носом воздух.

— Ну, у тебя дома пожар и, кажется, его устроила она.

Воронова задница!

Бросаю все и бегу наверх. Вереница воронов с ведерками бесперебойно циркулирует между кухней и коридором. Другие активно машут крыльями, разгоняя дым. Ошалелые, они словно и не замечают скукоженную на полу ведьму.

Короткий пас моей руки, и дым, скрутившись в маленькое торнадо, исчезает.

— Все, хватит! — громко приструниваю живность. Часть послушно поднимается к потолку в ожидании дальнейших команд, часть улепетывает, унося ведра.

Подхожу к ведьме. Она вся покрыта черными перьями.

— Вставай, они тебя не тронут.

Протягиваю руку. Ведьма поднимает лицо, и я чуть не отхожу в сторону. Если раньше, запачканная в саже, она выглядела страшно, то теперь, с разводами на лице и утыканная перьями, она выглядит просто ужасно. Кикимора бы восхитилась и всплакнула от умиления.

— Милые п-п-птички, — заикаясь, бормочет она и испуганно посматривает на потолок.

— Я пришлю слугу, он покажет тебе, как пользоваться ванной. Жду к ужину. Кто-нибудь из местных, — машу рукой в сторону воронов, поскольку Айрис уже сбежал, — покажет дорогу.

Девушка только кивает. Я замираю. Ее мимика вдруг кажется мне знакомой. От этого жжется сердце.

Нет, этого не может быть. Просто не может!

Резко разворачиваюсь и ухожу, оставляя ее. Я даже имя не спросил. Теперь до боли хочу увидеть ее без грима и в очередной раз понять, убедиться, что ошибся. Я столько раз ошибался! Пора бы привыкнуть и перестать выдавать желаемое за действительное.

— Шарль, приготовь что-нибудь особенное сегодня! — требую, когда слуга возвращается на кухню. Мною овладело странное возбуждение.

— Например? — осторожно уточняет он.

— Что-нибудь, что любила Мэл.

Шарль хмурится, но больше вопросов не задает.

Я места себе не нахожу, пока не наступает время ужина. Из рук валится все: и топор, и книги тяготят, и перо то и дело оставляет некрасивые кляксы на бумаге.

Наконец, пора спускаться. Откидываю опостылевшие документы, задерживаюсь на пару мгновений у зеркала, что не делал уже много лет, поправляю воротник рубашки.

С все более учащающимся сердцебиением иду в столовую. Знаю, что это не может быть правдой. Ведь если наше до этого общение было игрой… Но даже за игру я прощу ее сразу же.

На столе стоит ваза с цветами, на лучшей посуде лежит аппетитная еда, а Шарль, согнувшись, поправляет приборы до идеальной ровной линии. Живность попряталась по углам. Знают, что если хоть что-то нарушит идеальный порядок, Шарль больше кормить их не будет.

Девушка на ужин опаздывает. Я уже хотел было отправить кого-нибудь за ней, но робкий стук в дверь останавливает мой порыв.

— Можно? — она появляется в дверях.

Сердце перестает биться.

Это не может быть правдой!

Или может?

Я вскакиваю со стула так резко, что он с громким стуком падает на каменный пол. Пересекаю столовую в несколько шагов и ловлю девушку в объятия, прижимаю к себе, чтобы больше никогда не отпустить. Внутри меня пожар. Плотина давно сдерживаемой боли наконец прорвалась, когда моя любовь оказалась в моих объятиях.

— Мэл! Любимая… родная, — я наклоняюсь к ее лицу, осыпаю поцелуями ее лоб и щеки. Как мазохист жду момента, когда коснусь ее губ, специально оттягиваю его, иначе не смогу остановиться.

— Простите, вы не могли бы отпустить меня? — просит она сдавленно, отчего до меня не сразу доходит смысл её слов.

С опозданием чуть отстраняюсь, не выпуская из рук, заглядываю в ее лазурно-синие глаза цвета Семиирского моря в ясную погоду. Мэл смотрит на меня ясным не затуманенным страстью взглядом.

Где-то в глубине мое сердце покрывается тонкой корочкой льда.

— Истинная моя, драгоценная… — шепчу обреченно, снова и снова всматриваясь в ее глаза в поисках ответа.

— Я вас не помню, — убивает она всякую надежду одной фразой. Меня окатывает льдом. Отхожу в сторону. Боль вгрызается в каждую клеточку моего тела. Если бы меня пронзили сейчас же мечом, было бы не так больно. — Я ничего не помню, совсем.

— Но ты не могла забыть! Мэл, это не смешно! — восклицаю. — Пойдем. Я кое-что тебе покажу.

Не дожидаясь ответа, хватаю ее за руку и тащу за собой. Мэл едва успевает за мной, но не жалуется. Мы поднимаемся на третий этаж особняка, куда я не заходил больше десяти лет. Пыль покрыла пол коридора, сгустками осела на орнаменте стен. Когда-то здесь лежал зелёный ковер. Раньше Мэл любила ходить по нему босиком.

Дверь быстро сдается под моим натиском. Мы заходим внутрь комнаты. В помещении пыльно и прохладно, завешанная простынями мебель напоминает привидения. Кресло, где Мэл любила читать. Стол, за которым я работал.

Книжные стеллажи покосились от старости и тяжести книг. Одно осталось неизменным — застекленная крыша над головой, в которую сейчас видны первые звёзды.

Именно здесь, в библиотеке, я впервые сказал Мэле, как сильно люблю ее.

Девушка останавливается посреди комнаты и осторожно разглядывает обстановку, затем задирает голову, заметив крышу. Ее пухлые губы раскрываются от удивления, как делали это всякий раз, когда мы были здесь.