Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 6

— Покровский… — Артур начал.

— Это мои люди, — перебил я. — Ксюша, мой ассистент, без неё я не оперирую. Саня — главный помощник. На нем логистика, снабжение и критические ситуации. Оба умеют молчать, когда надо.

Саня отвлёкся от яйца, посмотрел на меня, приосанился и кивнул с таким видом, будто его только что произвели в генералы разведки.

— Могила, Мих, — подтвердил он.

— Сядьте оба у стены и не двигайтесь, — я вернулся к столу. — Раз уж пришли.

Ксюша послушно опустилась на табурет, положила рюкзак на колени и достала блокнот. Саня пристроился рядом, на перевёрнутое ведро, но сидел он на самом краю, всем корпусом подавшись вперёд.

Артур стоял по другую сторону стола, и я видел, как ходят желваки у него на скулах. Он промолчал. Это было единственное, что он мог сделать в данной ситуации.

Я наклонился к яйцу. Браслет на моей руке тихо пискнул, фиксируя показатели. Температура скорлупы: сорок два градуса. Пульс Ядра: ровный, глубокий, девять ударов в минуту. Эфирный фон внутри контейнера стабилен, а вот снаружи, в открытом воздухе, датчик показывал резкий перепад: минус восемнадцать единиц по шкале Вебера.

Перепад. Контейнер экранировал яйцо от внешней среды, и теперь, когда крышка сдвинута, эмбрион ощутил чужой эфирный фон.

— Артур, у тебя яйцо всё время лежало в закрытом контейнере? — спросил я, стягивая перчатку с правой руки.

— Конечно, — Артур нахмурился. — Я его только здесь открыл, ты что, я не дурак, я знаю, что эмбрион нельзя…

— Сколько месяцев держал закрытым?

— Три с половиной.

Три с половиной месяца в герметичном титановом контейнере с фиксированным эфирным фоном. Эмбрион привык к стабильной среде, его Ядро синхронизировалось с внутренним давлением капсулы. И вот крышка открыта, внешний фон другой, и зародыш чувствует разницу. Уже несколько часов, поскольку Артур открывал контейнер второй раз за вечер.

Я протянул руку к скорлупе. Пальцы коснулись тёплой, шершавой поверхности. Каждая сухая чешуйка была размером с ноготь мизинца.

По эмпатии пришло слабое, едва уловимое ощущение. Тёплое, тревожное. Воздух стал другим, и маленькому существу внутри это не нравилось.

Яйцо дрогнуло.

Я успел подумать: «Ну вот», и яйцо подпрыгнуло.

Подпрыгнуло, это мягко сказано. Оно выстрелило из моих ладоней вертикально вверх с силой, которой я от полуторакилограммового зародыша не ждал, ударилось о плафон хирургической лампы, отскочило под углом в сорок пять градусов, врезалось в стеклянную дверцу шкафчика с расходниками, сменило направление и полетело к дальней стене.

Стекло выдержало. Яйцо тоже.

— Ловите! — заорал Артур и бросился через стол, сметая локтем стойку с пинцетами. Металл загремел по кафелю. — Осторожно, оно бесценное!

Яйцо рикошетнуло от стены и полетело обратно, вращаясь. Я видел мелькание багряных чешуек и тёплый росчерк ауры, огненный след, как хвост маленькой кометы. По эмпатии пришла волна паники, глухое ошалелое «ЧТО? ГДЕ? ХОЛОДНО! ЧУЖОЕ!», и я понял, что зародыш в ужасе, и этот ужас конвертируется в кинетическую энергию через Ядро.

Саня рванул наперерез, вытянув обе руки. Яйцо прошло между его ладонями с зазором в два сантиметра, и Саня, не рассчитав, по инерции влетел лбом в верхний шкафчик. Дверца открылась от удара, и на Саню посыпались упаковки бинтов.

— Ёо-о… — простонал он, хватаясь за лоб.

Ксюша вскочила с табурета и сдёрнула с крючка полотенце. Яйцо сделало второй рикошет, от стены над раковиной, и понеслось в её сторону. Ксюша взмахнула полотенцем, промахнулась.

Из стационара, через закрытую дверь, донёсся скрипучий голос Феликса:

— Разруха начинается в головах!

Яйцо летело теперь низко, в полуметре от пола, набирая обороты и рикошетя от ножек стола и стула. Аура вокруг него раскалилась, я видел оранжевые блики на кафеле. Температура росла. Зародыш паниковал и выбрасывал энергию, разгоняя себя, и остановиться самостоятельно не мог.

Я просчитал траекторию. Яйцо шло по дуге вдоль левой стены, ударялось о стык стены и пола, взлетало на полтора метра, рикошетило от дверцы шкафа и возвращалось к столу. Замкнутый эллипс. При каждом витке амплитуда чуть менялась, но общее направление сохранялось.

Следующий проход, через четыре секунды.

Я развернулся к стойке у стены. Тяжелый свинцовый фартук, который шёл в комплекте с эфирографом, для защиты от излучения висел на крюке. Я сдёрнул его одной рукой.

— Все от стола! — крикнул я.

Артур, ползавший по полу между ножками стула, отпрянул к двери. Ксюша отступила в угол. Саня сидел на полу, держась за лоб, и его из игры уже вынесло.

Яйцо зашло на очередной виток. Ударилось о стык, взлетело, мелькнуло багряным росчерком перед моим лицом. Я накинул фартук, развернув его, как сеть, и поймал яйцо на лету. Свинцовая ткань обернулась вокруг скорлупы, и тяжёлый свёрток упал мне в руки.

Яйцо барахталось под фартуком. Я чувствовал глухие, слабеющие толчки через слои свинца. Который глушил эфир, экранировал внешний фон, и зародыш внутри постепенно переставал ощущать раздражитель. Паника по эмпатии угасала, «чужое» превращалось в «тепло… темно… тихо…».

Через двадцать секунд яйцо затихло.

Я стоял посреди хирургии, прижимая к животу свинцовый свёрток, и тяжело дышал. Бок горел, я забыл про ушиб, когда прыгал за фартуком, и теперь расплачивался. Пуховик в стационаре, через две двери, послал мне по эмпатии тревожное «хозяин, больно?», и я мысленно ответил «нет, спи» с такой скоростью, что вряд ли вышло убедительно.

В хирургии стояла рабочая тишина после катастрофы. На полу валялись пинцеты, бинты, три упаковки стерильных салфеток и опрокинутый лоток. Стеклянная дверца шкафчика уцелела, но на ней появилась тонкая трещина. Саня сидел на полу под открытым шкафчиком, прижимая ко лбу рулон бинта. На лбу у него наливалась красная шишка.

Ксюша стояла в углу, прижимая полотенце к груди, и глаза у неё были размером с блюдца.

Артур стоял на коленях у двери, упираясь ладонями в пол, и дышал так, будто пробежал стометровку.

— Оно целое? — выдавил он. — Покровский, скажи, что оно целое!

Я осторожно раздвинул складки фартука. Теплое и абсолютно невредимое яйцо лежало в свинцовом коконе. Чешуйки поблёскивали мягким светом. Пульс Ядра стабилен.

— Целое, — сказал я. — Скорлупа драконьего яйца рассчитана на температуру лавовых потоков и давление горных обвалов. Шкафчик с бинтами им не конкурент.

Артур закрыл глаза и уткнулся лбом в кафель. Плечи у него затряслись, и я решил, что он плачет, но он тихо, почти беззвучно смеялся.

Саня убрал бинт от лба и потрогал шишку пальцем.

— Мих, — сказал он задумчиво. — А чего оно летало? Это нормально? У драконов яйца всегда такие бешеные?

— Перепад эфирного давления, — я переложил свёрток на стол, придерживая рукой. — Яйцо три месяца лежало в герметичном контейнере. Зародыш привык к фиксированному фону. Не сразу, но он почувствовал внешнюю среду и запаниковал. Младенческий рефлекс, это выброс энергии через Ядро. У рептильных видов это стандартная реакция на стресс, у драконьих она помножена на десять.

— А свинец его успокоил?

— Свинец экранирует эфир. Под фартуком яйцо снова в стабильной среде, фон ровный, зародыш перестал нервничать, — я посмотрел на Артура, который поднялся с пола и отряхивал колени. — Его нельзя было открывать в неэкранированном помещении. В идеале нужна была свинцовая камера, контролируемый вывод, постепенное выравнивание давления.

Артур промолчал. По его лицу я прочитал, что он не знал. Он был чемпионом Арены, лучшим бойцом-проводником своего поколения, и он разбирался в тактике, в бронировке и в боевых приёмах Фамильяров.

Но он был не врач. Фамтехнология, эмбриология, неонатология магических рептилий, всё это проходило мимо него, потому что в его жизни этим занимались корпоративные специалисты, а Артур получал уже готового вылупившегося дракона.

Я натянул свежие перчатки и переложил яйцо из фартука на чистую пелёнку посреди хирургического стола, не снимая свинцовой ткани целиком, а оставив один слой снизу так, чтобы экран частично гасил фон, но давал мне доступ к верхней полусфере скорлупы.