Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 50

Олеся моргнула. Щёки у неё порозовели, и она улыбнулась так, что у меня перехватило дыхание.

— Вечером увидимся, — добавил я.

— Увидимся, — повторила она.

Она толкнула дверь комнаты, скользнула внутрь и обернулась в последний раз. На её лице осталась улыбка, от которой весь тёмный коридор казался теплее. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Я постоял в коридоре. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза и выдохнул.

Потом прошёл в свою комнату, сел на кровать, стянул рубашку. Бок ныл, но это было уже что-то остаточное. Я лёг, натянул одеяло и уставился в потолок.

Впервые за месяцы мне не нужно было перебирать в голове списки дел, показатели Ядер, графики кормления и расписание приёмов. Мозг, измотанный ночной операцией и одним поцелуем, просто отключился.

Я уснул с привкусом Олеси на своих обветренных губах.

Будильник разбудил меня в шесть тридцать. Четыре часа сна, и голова гудела так, будто внутри кто-то включил эфирограф на полную мощность. Я сел, потёр лицо ладонями и намазал бок.

На кухне я поставил чайник и сел за стол. За окном серело питерское утро, фонари ещё горели, и тротуар внизу блестел от ночного дождя. Обычное утро, в котором ничего не изменилось. Кроме того, что изменилось всё.

Чайник щёлкнул. Я налил кружку, достал из холодильника масло и хлеб, и в этот момент из коридора послышались шаги.

Олеся вошла на кухню. Собранная, в джинсах и футболке, волосы затянуты в хвост, фартук свёрнут и зажат под мышкой.

Мы встретились взглядами. В воздухе повисла тишина. Оба помнят, что было ночью, и оба решают, как теперь с этим жить на расстоянии полутора метров кухни.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Чай?

— Угу.

Я налил ей кружку. Она взяла, обхватила обеими ладонями и отпила, глядя в окно. Мы молчали. Из комнаты Кирилла по-прежнему доносился храп, и это молчание было спокойным и ни один из нас не пытался его заполнить.

Олеся допила чай, поставила кружку в раковину.

Я допил свой, ополоснул обе кружки, вытер руки. Надел куртку, взялся за ручку входной двери.

— Стой!

Шёпот ударил так быстро, что я не успел повернуть замок. Олеся налетела на меня из коридора, схватила за лацканы куртки обеими руками и поцеловала. Крепко, так что я почувствовал, как её зубы задели мою нижнюю губу. Она отпрянула, щёки вспыхнули от подбородка до ушей, развернулась и метнулась обратно на кухню со словами: «Хорошего дня!». Из-за угла коридора донёсся стук её тапочек и сдавленный смешок.

Я стоял у двери с ключами в руке. Нижнюю губу покалывало. Как дети прям. И эта мысль меня почему-то радовала.

Вышел на лестничную площадку, закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Сырой питерский воздух ударил по лицу, фонари ещё горели рыжим, хотя небо уже серело.

Я шёл к клинике и ловил себя на странном ощущении. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из того места, где бок уже почти не болел, и расходилось по грудной клетке чистым теплом. Впервые с того момента, как я проснулся в чужом-своём теле, я не выживал. Не считал деньги до зарплаты, не прикидывал, какой зверь умрёт следующим, не прокручивал в голове схемы Синдикатов. Я просто шёл по мокрому тротуару, пил холодный утренний воздух и улыбался.

Циничный шестидесятиоднолетний профессор внутри меня попытался напомнить про эндорфины, нейромедиаторы и гормональный фон молодого тела. Я послал его к чёрту. Некоторые вещи не нуждаются в диагнозе.

У кофейного ларька Василиса уже протирала стойку.

— Доброе утро, Василиса, — сказал я.

— Утречко, — она потянулась к кофемашине. — Двойной, без сахара?

— Тройной. И сделай себе тоже, за мой счёт.

Она подняла бровь.

— Михаил Алексеевич, вы чего сияете? Миллион выиграли?

— Лучше, — ответил я и положил на стойку пятьсот рублей. — Сдачи не надо.

Она уставилась на купюру. Перевела взгляд на меня.

— Вы точно в порядке? — спросила она с искренней тревогой.

— В полном, — я забрал стакан и пошёл дальше.

Клиника показалась из-за угла. Вывеска, крыльцо с перилами. Через дорогу «Здоровое Ядро» ещё спало, промоутеры в зелёных куртках не появились, изумрудные буквы горели вполнакала.

Я поднялся на крыльцо, вставил ключ и вошёл.

В приёмной Саня возил шваброй по кафелю. Ксюша стояла за стойкой и раскладывала карточки в алфавитном порядке. Из стационара доносилось бульканье Искорки и сонное ворчание Пухлежуя.

— Доброе утро! — сказал я, и оба подпрыгнули.

Саня выпрямился, Ксюша подняла голову от карточек. Они переглянулись.

— Доброе, — осторожно ответила Ксюша.

Черенок швабры грохнул по кафелю, Саня выпустил его от неожиданности, и из стационара раздалось возмущённое «Разруха!» от Феликса.

— Ничего страшного, — я перешагнул через швабру. — Бывает. Ксюш, порядок в картотеке идеальный. Молодец.

Ксюша посмотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

— Спасибо, — запинаясь, выговорила она.

Саня поднял швабру и отступил к стеллажу, не сводя с меня глаз. Взгляд у него был настороженный.

Я прошёл мимо них, заглянул в стационар. Пуховик встретил меня восторженным «утро! хозяин! еда!» по эмпатии и ткнулся носом в решётку. Яйцо в термовольере пульсировало ровной девяткой. Леопардёнок спал, свернувшись в вольере. Искорка булькала.

— Всем доброе утро, — сказал я зверям и пошёл вешать куртку в подсобку.

За стойкой администратора Саня наклонился к Ксюше. Я слышал через приоткрытую дверь подсобки.

— Ксюх, — Санин шёпот был громким. — Он точно эфирных паров надышался. Или его леопард в мозг ударил. Ты видела? Он мне за швабру не вломил. И тебя похвалил. За карточки, Ксюха! Это всё, конец света.

Ксюша молчала. Я представил, как она морщит лоб.

— Может, температура? — предположила она. — Или побочка от «Эфиргеля». Там в инструкции написано, что в редких случаях вызывает эйфорию.

— «Эфиргель» мажут на рёбра, Ксюш. Он от ушибов. Какая эйфория от мази?

— Ну мало ли, — пожала она плечами.

Из глубины стационара раздался спокойный голос Артура. Он сидел на своей раскладушке с учебником по биомеханике. Я не видел его, но слышал, как он перевернул страницу.

— Расслабьтесь, — сказал Артур. — Он не сошёл с ума. Мужик просто влюбился.

В приёмной повисла тишина. Потом Саня крякнул.

— Да ладно, — выдохнул он. — В кого?

— Шестаков, ты серьёзно? — Ксюша. — В Олесю, конечно. Ты что, слепой?

— Я не слепой! Я просто… Ладно, может, слепой. Но это же Мих! Он же… Он не может… Он же всегда такой…

— Такой какой?

— Ну, такой. Суровый. Как рентгеновский аппарат в халате.

— А тебе не приходило в голову, что рентгеновские аппараты тоже иногда влюбляются? — голос Артура прозвучал с ленивой усмешкой.

Я стоял в подсобке, натягивал халат и прятал улыбку. Горай оказался проницательнее, чем мне хотелось бы. Впрочем, человек, проживший две жизни, распознаёт симптомы у человека, прожившего такое же.

Я застегнул халат, вышел из подсобки и прошёл к эфирографу. Нажал кнопку, экран мигнул, побежали строки инициализации.

Аппарат загудел. Рабочий день начинался.

Через полчаса я вышел в приёмную и хлопнул в ладоши. Звук получился резким, и Ксюша вздрогнула.

— Все ко мне, — сказал я. — Саня, брось швабру. Ксюш, оставь карточки. Артур, выходи.

Саня прислонил швабру к стеллажу с подозрительной аккуратностью. Ксюша закрыла журнал и вышла из-за стойки. Артур появился из стационара с недоумением в глазах.

Я провёл их через стационар к двери, которую раньше они видели запертой. Толстый навесной замок, ржавая скоба, слой пыли на петлях. Ключ от этой двери я забрал у Панкратыча ещё на прошлой неделе, когда мы торговались за условия аренды, и арендодатель, скрипя зубами, согласился отдать соседнее помещение в зачёт будущего ремонта.

Я вставил ключ. Замок щёлкнул, дверь подалась со скрипом.

За ней открылось пространство, которое по площади было больше всей моей нынешней клиники. Голые кирпичные стены, бетонный пол с трещинами, торчащие из потолка обрезки проводки. В дальнем углу стояла ржавая батарея, под окном лежал рулон старого линолеума.