Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 50

Должен был показаться третий — заряжающий. Я ждал, сжимая «Наган» и вглядываясь в клубы дыма, валящие из боевого отделения. Прошло почти десять секунд — никто не вылезал. Я уже было подумал, что «панцерман» угорел и опустил револьвер. Но вдруг из башенного люка показалась ладонь. Скрюченные пальцы судорожно вцепились в край люка. Я вскинул оружие. Однако сам танкист так и не вылез. И через несколько мгновений пальцы разжались, и ладонь исчезла в дыму.

Я перевёл дух и огляделся — надо было срочно отползать подальше — ядовитый дым заволакивал ячейку, лез в нос, оседал на языке горькой плёнкой. Я сунул «Наган» за пояс, упёрся ладонями в края ямы, напрягся и, превозмогая боль, начал выкарабкиваться.

Это оказалось тяжелее, чем я думал. Ноги не слушались, руки дрожали, каждое движение отзывалось острой болью во всем теле. Я выползал из своей несостоявшейся могилы медленно, сантиметр за сантиметром, цепляясь за корни растений. Ладони были сбиты в кровь, но я продолжал ползти, пока не выбрался на относительно ровную поверхность.

То, что я увидел на поле, заставило меня замереть.

Противотанковые пушки больше не стреляли. Я глянул влево, на рощицу у подножия холма, откуда еще десять минут назад били «сорокапятки». Там поднимались к небу столбы дыма. Батарея, судя по всему, была полностью уничтожена.

Атака немцев продолжалась. Вдоль всей линии окопов кипел бой — немцы подошли вплотную. Около тре-четырех машин — в основном средние «Pz.III», утюжили наши позиции, поливая их из пулемётов. Красноармейцы кидали в них бутылки с зажигательной смесью и подожгли парочку.

Немецкие пехотинцы с дистанции в двадцать–тридцать метров метали в окопы гранаты с длинными ручками — «колотушки» «М–24». И после серии взрывов ворвались в траншею. Там тут же завязалась рукопашная — я услышал громкие крики, мат, звон металла о металл.

Всё смешалось в сплошную кашу из дыма, огня, криков и лязга. Я лежал на краю неглубокой ямки, которая осталась от моей стрелковой ячейки, пытаясь отдышаться, как вдруг заметил новую опасность — ко мне подбирались два солдата.

Они шли осторожно, пригнувшись, держа карабины прикладом к плечу. Они пока не видели меня за жалкими остатками бруствера. Но еще несколько шагов — и я буду у них, как на ладони.

Я оглянулся в поисках винтовки. «СВТ» поблизости не видно. Тогда я достал из–за пояса «Наган». В барабане оставалось четыре патрона. Четыре патрона против двух немцев с карабинами. Плохой расклад.

Я поднял револьвер, тщательно прицелился в того, что был ближе, — и нажал на спуск. Выстрел. Мимо. Пуля взбила фонтанчик земли чуть правее немца. Тот мгновенно упал на одно колено, вскидывая карабин. Я выстрелил ещё раз. Снова мимо — на этот раз пуля ушла левее. Третий выстрел — и опять промах. В глазах всё плыло, и поймать в прорезь прицела серо–зелёную фигуру оказалось почти невозможным. Четвёртый патрон я потратил, бахнув почти не целясь, просто чтобы заставить немцев залечь.

Немцы действительно залегли — и дружно открыли ответный огонь. Их пули просвистели над головой, но попасть в меня им было трудно. Тогда они решили взять меня в клещи — разошлись в стороны и начали подкрадываться. Но я слышал их шаги.

«Наган» был пуст. Я отбросил его в сторону и сунул руку в карман штанов. Пальцы нащупали нагретую телом сталь «Вальтера». В магазине — семь патронов. Я вытащил пистолет и прижался спиной к остаткам бруствера, стараясь дышать как можно тише.

Слева шаги стали громче. Немец подбирался ближе, и я услышал его тяжёлое дыхание — он тоже нервничал, хоть и был в выигрышной позиции. Ещё несколько шагов. Я повернул голову и увидел его силуэт — он появился метрах в трёх от меня.

Я вскинул «Вальтер» и выстрелил пару раз, целясь в середину корпуса. Немец вскрикнул и начал заваливаться назад, хватаясь за грудь. Карабин выпал из его рук и стукнулся о землю. Я выстрелил ещё раз, уже наверняка. Немец упал навзничь.

И в ту же секунду справа грохнул выстрел. Я почувствовал резкий удар в правую кисть, и «Вальтер» вылетел из руки, словно его выбили пинком. Глянул — пистолет валялся в метре от меня, с погнутым стволом и разбитой рамкой затвора.

Тогда я поднял глаза.

Второй немец стоял в двух метрах от меня. Он был настолько близко, что я мог в деталях рассмотреть каждую пуговицу на его мундире. У него было молодое лицо, почти мальчишеское, и голубые глаза — ну, чисто ангелочек.

Вот только этот «ангелочек» смотрел на меня, как охотник на дичь.

Он видел, что я безоружен. Я лежал перед ним в неглубокой ямке, перемазанный землёй с головы до ног, с пустыми окровавленными ладонями. Бежать было некуда. Укрыться тоже негде. Встать я не мог — ноги всё ещё не слушались.

Немец догадался о моей беспомощности. И потому не торопился.

Он как–то по–особенному неторопливо, почти лениво, передёрнул затвор. Пустая гильза вылетела, блеснув на солнце латунью. Новый патрон вошёл в патронник. Немец медленно, словно смакуя, поднял карабин к плечу. На его губах мелькнула злорадная усмешка.

Я смотрел в чёрный зрачок ствола и не чувствовал страха. Я ведь уже умирал один раз. Только дикая злость клокотала внутри, вымывая все остальные чувства — злость на самого себя — что слишком мало успел сделать.

Глава 21

Грохот автоматной очереди ударил по ушам, заставив меня инстинктивно вжать голову в плечи. Пули вспороли грудь «голубоглазого ангелочка», отбросили его в сторону. Карабин выпал из разжавшихся пальцев и стукнулся о землю, подняв облачко серой пыли.

Я оглянулся и увидел Зимина с «ППД» в руках, вылезающего из полузасыпаного хода сообщения. Сержант выглядел мрачно: рукав гимнастерки разорван от плеча почти до локтя, на щеке глубокая кровоточащая царапина, глаза злые, суженные в щелочки. Ствол его автомата еще дымился.

— Вовка, живой, черт! — рявкнул сержант отрывисто, и одним мощным рывком, ухватив меня за ворот гимнастерки, поднял на ноги.

Я покачнулся, но устоял, хотя земля плыла под ногами. Перед глазами все еще крутились цветные пятна, а в голове стоял неприятный гул, словно внутри черепной коробки работал маленький дизельный движок.

— Живой, — выдохнул я, сам не узнавая свой голос. Губы пересохли, в горле першило от гари, смешанной с химической вонью горящего танка.

— Тогда подбери оружие, боец! Бой еще не закончен! — Зимин немедленно вернул меня в реальность, кивнув на валяющийся «Наган».

Я, превозмогая слабость после контузии, наклонился и схватил револьвер непослушными пальцами. И тут же осознал — оставаться с разряженным оружием в разгар боя — чистое безумие. Сунул «Наган» в кобуру, и огляделся. Рядом лежал «Маузер» убитого «ангелочка». Быстро подобрал карабин, машинально передернул затвор. При этом из патронника вылетел нестреляный патрон — тот, что предназначался мне. Я подобрал его, тщательно вытер о штанину и убрал в карман.

Потом вытащил из подсумка убитого немца несколько обойм.

Зимин, пока я возился с оружием, прикрывал меня, оглядываясь и держа «ППД» наготове. Увидев финал моих манипуляций, скомандовал:

— Пошли быстрее! Там немцы прорвались! Надо нашим помочь!

Мы обогнули пылающий танк, и тут я увидел общую картину поля боя.

Впереди, по всей линии окопов, кипел рукопашный бой. Крики красноармейцев — злые, матерные, с надрывом — смешивались с немецкими воплями. Прямо перед бруствером, в пяти–десяти метрах от него, горели несколько «троек». На подмогу к своим бежали еще десятки немецких пехотинцев — вторая волна атакующих. Я видел, как они перепрыгивают через воронки, огибают пылающие танки, пригибаются под пулями. Их было много, очень много — как бы не полторы сотни. Если они успеют ворваться в траншею — нам конец.

Зимин потащил меня за собой по ходу сообщения, схватив за рукав. Стенки траншеи осыпались, дно было завалено обломками «плетней» и стреляными гильзами. Я, шел за сержантом, как бычок на привязи, механически переставляя ватные ноги, спотыкаясь о трупы красноармейцев и немцев, валяющиеся поломанное оружие, пробитые осколками каски. Потом Зимин отпустил меня — впереди, метрах в десяти, показался живой враг — пехотинец с безумно выпученными глазами. Сержант успел выстрелить первым — две пули попали немцу в грудь. Тот упал, даже не вскрикнув.