Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 19

— Или мне пристрелить тебя, как бешеную собаку? — надавил я.

— Думаешь, я боюсь смерти, краснопузый? — произнёс он с отвращением. — Я её давно принял. Ещё тогда, в двадцатом, в Крыму, когда мы грузились на пароходы. Но умирать от рук такой твари, как ты — оскорбительно.

Он помолчал, глядя на ветки сосны, нависавшие над нами. Потом посмотрел на револьвер, лежащий на траве, и я понял — он сломался, он предпочтет быструю смерть мучительной многочасовой агонии.

— Что ты хочешь знать, щенок? — спросил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из–под земли.

— Вот это деловой разговор, — я с улыбкой кивнул, доставая из подаренного Недвигиным планшета блокнот и карандаш, и готовясь записывать. — Назови состав группы, поставленные задачи, позывные и места схронов. Расскажи, сколько ещё таких шаек действует в нашем тылу. И о планах немецкого командования — всё, что знаешь.

— Моя группа — восемь человек. Действуем автономно. Я — командир, — нехотя проговорил Птицын.

— Восемь? Но здесь только шестеро было? Где еще двое? — спросил я, непроизвольно оглянувшись, словно «потерянные» диверсанты уже подкрадывались с тыла.

— Двое погибли при нападении на одного из делегатов связи, — сквозь сжатые зубы признался диверсант. — Тот оказался не робкого десятка — успел выстрелить, прежде чем его взяли в ножи.

— А чего твои клевреты стояли столбами при разговоре? И почему ты им на немецком команды отдавал? — уточнил я.

— Так они же немцы! — попытался пожать плечами Птицын. — По–русски всего несколько слов понимают.

— Недоработка! — усмехнулся я. — Неужели необходимого количества предателей из «бывших наших» найти не смогли?

— Да людей–то хватало, эмигрантов и прибалтов, малороссов аж целый взвод, но в прошлом году наш батальон преобразовали в полк, и численность нижних чинов выросла в несколько раз. — Объяснил диверсант. — Естественно, что большинство из них — немцы. Для контакта с красными в каждой группе есть один или два человека, говорящие по–русски.

— Как ты сказал, твоя часть называется — восьмисотый учебный полк? — припомнил я и сопоставил его слова с информацией, прочитанной когда–то в Рунете. — «Бранденбург–800»? Бывший восьмисотый строительно–учебный батальон особого назначения?

— Откуда ты знаешь? — вытаращил глаза диверсант.

— Слухами земля полнится, Птицын, — неопределенно ответил я. — Давай дальше излагай: какие задачи были поставлены твоей группе?

— Уничтожение линий связи, перехват связных, дезорганизация тыла 4–й Армии, — четко, как «по писаному», ответил диверсант, видимо, уже смирившись со своей участью.

— Как осуществлялась связь с командованием? — продолжил я.

— Связь по рации раз в сутки, позывной «Берег–27». Рация в грузовике, — подробно ответил Птицын.

— Давно вы здесь? — уточнил я.

— Перешли на эту сторону сразу после захвата автомобильного моста через Буг, — ответил диверсант. — На рассвете. Здесь нас встретили двое… Один из них, говорящий по русски, уже погиб. Они пребывали на вашей территории с конца мая. Их сбросили на парашютах. Они должны были подготовить в лесу укрытия и тайники с оружием и боеприпасами.

Я немного удивился такому подробному ответу, но, Птицын, видимо, уже увлекся' нашей «милой» беседой.

— Где находятся укрытия и тайники? — спросил я.

— Места обозначены на карте, которая лежит в планшетке, в грузовике, — ответил диверсант.

— Сколько ещё таких групп в квадрате? — продолжил я.

— Две. В первой шесть человек. Они переодеты в форму НКВД. Позывной «Берег–11». Командир — лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии, хорошо говорит по–русски. Их задача — уничтожение красных офицеров, желательно высшего звена. Во второй группе — четырнадцать человек в армейской форме. Позывной «Берег–3». Командир — Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков. Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов — в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски. Обе группы действуют автономно, связь со мной не поддерживают — каждая работает по своему заданию.

Это была поистине бесценная информация — я торопливо скрипел карандашом — Птицына, что, называется, «несло» — даже пытками я бы не выбил из него такие подробности. Теперь, если быть внимательным, то при контакте можно вычислить диверсантов до того, как они всадят в спину нож.

— А что ты знаешь про планы немецкого командования? — спросил я, уже не особо рассчитывая на ответ.

Птицын поморщился — не то от боли, не то от досады, что приходится выдавать такое.

— Основной удар Вермахта на этом направлении идёт не на Малориту, а севернее — на Кобрин. 255–я пехотная дивизия, с которой дерётся ваша 75–я, должна сковать ваши силы, не дать перебросить резервы на главное направление. Главные силы — 4–я Танковая дивизия и 1–я Кавалерийская — идут в обход, с целью перерезать шоссе Кобрин–Брест и окружить всю брестскую группировку. Если это удастся — через три вся 4–я Армия окажется в котле.

Я перечитал записи, потом еще раз задал те же вопросы, сверяя со сказанным прежде — номера частей, позывные, имена командиров, численность групп. Птицын отвечал, уже не пытаясь огрызаться — видно было, что силы покидают его, и единственное, что его сейчас держит, — это «Наган» с одним патроном, лежащий на траве между нами.

— А ты действительно Федор Птицын? — спросил я, убирая блокнот. — Поручик белой армии?

— Федор Петрович Птицын, поручик Марковского полка! — гордо ответил бывший белогвардеец. — Потомственный дворянин.

— И как тебя угораздило в Вермахт попасть? — заинтересовался я.

Птицын заговорил — сначала медленно, цедя слова сквозь зубы, потом всё быстрее, словно торопясь избавиться от груза.

— Я родился в Воронеже, в семье надворного советника. В шестнадцатом году окончил Николаевское училище, получил звание подпоручика. В восемнадцатом вступил добровольцем в Марковский полк. В двадцатом, при эвакуации Крыма, ушёл с армией Врангеля за границу. В двадцать два года от роду остался без родины. Галлиполийский лагерь, потом — Германия. Нищета. Работал такелажником в порту Гамбурга, за гроши. Я, офицер, дворянин, таскал мешки с селитрой под окрики немецких мастеровых. В тридцать восьмом меня нашёл человек из Абвера. Спросил, хочу ли я вернуться на родину. Я ответил — да. С оружием в руках. Меня стали готовить, как агента. А в начале прошлого года зачислили в «800–й учебно–строительный батальон», который через несколько месяцев развернули в полк «Бранденбург–800». Задачи полка — диверсии и террор в тылу Красной Армии, захват стратегических объектов: складов, мостов, штабов.

Птицын замолчал и теперь смотрел на меня тяжело, исподлобья. Лицо его осунулось, черты заострились, и теперь он был похож не на бравого диверсанта, а на загнанного зверя — раненого, но всё ещё опасного. Я посмотрел на него и вдруг, сам не зная зачем, задал вопрос, который вертелся на языке с самого начала допроса.

— Ты мне вот что скажи, Птицын, — начал я лениво, с той же издёвкой, что и прежде. — Когда ты нацепил немецкие петлицы и поклялся вонючим колбасникам в верности, ты хоть понимал, что твои новые хозяева таких, как ты, за людей не считают? Для них ты — помойная крыса, которую пустили впереди себя. Расходный инструмент, который не жалко сломать и выкинуть на свалку. Ты настолько жалок, что согласился на это?

Он взорвался. Как перегретый паровой котёл, в который плеснули холодной воды. Лицо его побагровело, глаза налились кровью, на губах выступила розоватая пена.

— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Заткни свою поганую пасть, тупая скотина! Ты ничего не понимаешь, ты вообще не способен понимать! Германия — единственная сила, способная уничтожить вашу красную чуму! Ту заразу, что вы принесли в Россию! Я служу великой идее очищения! Я служу будущему, которого у таких, как ты, никогда не будет! А ты — просто грязь под ногами, тебя раздавят и даже не заметят!