Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 16

Попытаться прорваться с боем? Если ударить из «дегтяря» прямо отсюда — есть шанс положить двоих–троих. Но уцелевшие сразу залягут, начнется перестрелка, в которой преимущество будет на стороне противника. Наверняка ведь я вижу не всех «встречающих» — стопудово у них там кто–нибудь на подстраховке в кустах сидит. Нет, вариант с лобовой атакой отпадал.

Оставалось одно. Подъехать вплотную и разыграть спектакль. Убедиться, что это враги. И действовать по обстановке.

Я посмотрел на Орлова. Он сидел в коляске, вцепившись обеими руками в приклад пулемёта, и напряженно смотрел на меня. Лицо бледное, веснушки проступили резче обычного, кадык ходит ходуном — нервничает парень. Но глаза внимательные, собранные, серьёзные. Молодец, не паникует.

— Значит так, Олег, — сказал я. — Придется подъехать к этим ребятам и разобраться на месте. Говорить буду я. Ты молчи и смотри за их руками. Если кто–то начнет наводить ствол в нашу сторону или попробует обойти с фланга — не жди, стреляй сразу на поражение. Понял?

Орлов кивнул. Потом, помедлив, спросил:

— А если они всё–таки наши?

— Вот сейчас и выясним! Слушай наш разговор предельно внимательно. Если я крикну условную фразу — гаси их всех без промедления.

— Какую фразу? — Орлов смотрел на меня, почти не моргая.

Я на секунду задумался, подбирая слова. Фраза должна быть естественной, такой, чтобы не вызвать подозрений, но чтобы Орлов её ни с чем не спутал.

— Фраза будет: «Вы охренели!». Услышишь — сразу открывай огонь. Я поддержу из «Нагана».

— Понял, Вовчук, — Орлов кивнул и и проверил предохранитель пулемёта.

Я вытащил «Наган» из кобуры на правом боку, и сунул его за пояс на спине, стволом книзу.

Тронулись. Я повёл мотоцикл медленно, словно неуверенно, слегка подгазовывая. Глазами буквально впился в стоящих за бревном четверых, подмечая и анализируя каждую деталь, каждую мелочь.

Они стояли в ряд. У всех на груди, на переброшенном через шею ремне — «ППД» с дисковым магазином. За оружие не хватаются, стволы на нас не наводят — и это подозрительно само по себе. Бойцы на настоящем блокпосту в прифронтовой полосе, заметив нашу остановку, просто обязаны были встретить нас приказом остановиться, подкрепив требование наставленными стволами. А эти мирно стояли и ждали, когда мы приблизимся. Словно боялись спугнуть.

Я осматривал окружающее пространство, почти не поворачивая головы, одними глазами. Бревно, перегородившее дорогу — свежесрубленная сосна. Я присмотрелся к срубу. Там было месиво из щепы и задиров. Человек, рубивший этот ствол, явно первый раз взял в руки топор. Это странно — в России почти все взрослые мужики умеют работать этим инструментом — как минимум — дрова колоть, как максимум — ложки вырезать. А тут будто городской интеллигент старался, неумело и зло.

Чуть дальше, за бревном, метрах в пяти, стояли два мотоцикла с колясками — «М–72», такие же, как у нас. Но пулемётов на вертлюгах не было. А ещё дальше, в кустах, я заметил что–то металлическое. Присмотрелся и понял — там валялся еще один мотоцикл. Без коляски. Лежал прямо на голой земле. Словно его кинули туда второпях. А ещё дальше по дороге, метрах в тридцати, темнел край кузова грузовика, затянутого тентом. Его марку я разглядеть не смог.

Мы подъехали ближе, метров на десять. Теперь я мог в мельчайших подробностях рассмотреть людей. Первое, что бросилось в глаза — форма. Чистые, отглаженные гимнастёрки, тёмно–синие галифе. Сапоги хоть и не начищенные до блеска, но тоже довольно чистые. Всё это выглядело таким свежим и неношеным, словно они получили форму все вместе, одновременно, причем буквально вчера — гимнастерки еще не успели обмяться, сесть по фигуре, топорщились на боках. На сапогах не было «гармошки» — голенища были идеально прямыми.

На головах у двоих — фуражки с черным околышем, у остальных — пилотки, надвинутые низко на лоб. Петлицы чёрные, со скрещёнными топорами — эмблемой инженерных войск. У одного, того, что стоял чуть впереди, на петлицах поблескивала рубиновая «шпала» — капитан. У второго, что маячил за его плечом, — три «кубаря» в ряд, старший лейтенант. У оставшихся двоих — по три треугольника, сержанты.

Все удивительнее и удивительнее — мало того, что пост выставили инженерные войска, так еще и подбор личного состава — два офицера и два сержанта — нонсенс. Не по рангу офицерам такого ранга (ох, простите, — командирам) ходить в караул на дорогу — для этого есть рядовые. А тут целый «букет» — капитан и старлей, причем оба с автоматами.

Я заглушил мотор и слез с мотоцикла. Не спеша, вразвалочку, подошёл к четвёрке, стараясь встать так, чтобы не перекрывать Орлову линию огня. Он остался в коляске, положив руку на приклад «дегтяря».

Теперь нас разделяло только лежавшее на дороге бревно. Четверо странных военных просто стояли за ним и смотрели на меня. Не здоровались. Не хватались за оружие. Но когда я подошёл ближе, заметил — рукоятки затворов на всех четырёх автоматах находятся в заднем положении. Взведены. Готовы к бою.

Я шмыгнул носом, поскреб ногтями подбородок, растянул губы в глуповатой улыбке и приветственно помахал рукой.

— Здоровеньки булы, хлопцы! — сказал я нарочито громко, растягивая гласные. — Чего это вы тут дорогу загородили? Напугали, ей–богу! Я уж подумал, что здесь германцы. А тут — вы!

Они продолжали молчать. «Капитан» — высокий, худощавый, лет сорока, с резкими «породистыми» чертами лица и холодными серыми глазами — демонстративно оглядел меня с ног до головы.

— Ну, здравствуй, солдатик! — голос у него оказался звучным баритоном. Таким хорошо в церкви петь.

— Как дела, братишки? — я продолжал ломать комедию, чувствуя себя при этом, словно шёл по минному полю с завязанными глазами. — Что вообще происходит? А то я еду, еду — ни души. Думаю, куда все подевались? Мне сказали, что германец с Буга прёт. Точно прёт? Вроде бы тут тишина. Может, брешут?

Я трещал без умолку, как заправский балабол, и параллельно осматривал дорогу. В паре метров от бревна, на укатанной щебёнке, темнели пятна. Небольшие, бурые, слегка присыпанные пылью — но присыпанные небрежно, наспех. Похоже на кровь. Тела убрали, но следы затереть поленились.

«Капитан» сделал шаг вперёд.

— Документы есть? — спросил он резко, не представляясь.

Я похлопал себя по груди, по карманам, словно запамятовал, куда сунул бумаги.

— А как же! Есть, командир, есть! — я вытащил комсомольский билет и протянул ему. — Вот, справный документ!

«Капитан» брезгливо взял билет двумя пальцами, раскрыл, пробежал глазами, и его брови сошлись к переносице.

— Ты что мне суёшь, скотина? — он вскинул на меня взбешённый взгляд. — Где удостоверение личности?

Я мысленно отметил: наш бы сказал — где красноармейская книжка.

— Так ведь нет больше ничего, товарищ, — я развёл руками, сохраняя на лице выражение туповатой невинности. — Не выдали. Молодой я ишшо, всего–то второй месяц служу!

При слове «товарищ» «капитан» еле заметно поморщился. Лишь на долю секунды, но я заметил. Остальные трое стояли, тупо глядя на меня — ни улыбки, ни усмешки, ни злого окрика. Они не реагировали на мои эскапады так, как реагировали бы обычные красноармейцы. Русский человек хоть раз бы да улыбнулся — если не над шуткой, так над глупостью. Эти же стояли, как манекены. А, уже нет — начали потихоньку, едва заметно, сдвигаться в стороны. Один — чуть левее, другой — правее. Так, чтобы выйти из сектора стрельбы нашего «дегтяря».

«Капитан» сжал челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Кто ты такой и куда направляешься? Отвечай! Быстро!

Я почесал затылок, изображая напряжённую мыслительную работу.

— Дык, я того… на этого… — пробормотал я. — Еду… туда! — и неопределённо махнул рукой в сторону.

«Капитан» злобно скрипнул зубами и швырнул в меня комсомольский билет.

— Зачем ты туда едешь, дурачина? — процедил он, и в голосе его зазвенела плохо скрытая ярость. — Отвечай внятно!