Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 10

— Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ — командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин — «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише — звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы — какие–то мелкие пичуги — носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика — что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи — но будущий урожай достанется немцам, если, конечно, его вообще будет кому собирать. Липа у крайней хаты только начинала зацветать, и сладкий медовый запах плыл над тропинкой, смешиваясь с горьким дымом далёкого пожара.

Мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие камешки, комья спекшейся глины. Кое–где поблёскивали стреляные гильзы — латунные, совсем свежие, блестящие, еще не успевшие позеленеть.

У первого домика, в тени раскидистой липы, стояла группа мужчин в военной форме — пять человек. Все в фуражках, зеленых коверкотовых гимнастёрках, в синих галифе, при портупеях и планшетах. Я чуть снова не назвал их офицерами, и мысленно прикусил язык. Один из них, высокий, чуть сутулый, говорил что–то, показывая рукой в сторону позиций. Остальные слушали, изредка кивая.

Услышав звук шагов нашей процессии, он обернулся и я узнал того самого «мужика со звездами» — генерал–майора Недвигина.

Он прервал разговор на полуслове, всмотрелся в нас и его брови поползли вверх.

— Стоять! — скомандовал он громко, делая шаг нам навстречу. — Что происходит? Куда вы ведёте бойца?

Зимин вытянулся, залихватски щелкнув каблуками сапог.

— Товарищ генерал! Капитан Тарасов приказал арестовать красноармейца Сошникова за нарушение устава и самовольный сбор трофеев. Следуем на гауптвахту.

Недвигин перевёл взгляд на меня. Я стоял в пыльных сапогах, в мятой гимнастёрке, без головного убора, с размазанной по лицу кровью и грязью. Уставной вид отсутствовал напрочь. Но генерал смотрел не на форму — он смотрел в глаза.

— Почему самовольный? — спросил он, нахмурившись. — Я ведь приказывал собирать оружие после боя.

— Он не оружие подобрал, — сказал Зимин. — Вернее, не только оружие.

— А что ещё? — уточнил генерал.

— Перевязочные пакеты и документы, — вместо сержанта ответил я.

Недвигин заинтересованно склонил голову.

— Перевязочные пакеты — это хорошее дело. Мне докладывали, что бинты на исходе. В санчасти почти ничего не осталось. А что за документы?

Я полез в нагрудный карман гимнастёрки и достал три серо–зелёных книжицы с тиснёным орлом на обложке. Протянул генералу.

Недвигин взял одну, раскрыл. Полистал. Раскрыл другую, третью. Потом поднял глаза на своих спутников.

— Здесь написано: третий батальон четыреста шестьдесят пятого пехотного полка двести пятьдесят пятой пехотной дивизии, — произнёс он медленно. — А вы мне всё утро докладывали, что только примерно знаете, кто нам противостоит.

Командиры молчали. Один из них, немолодой мужчина с двумя «шпалами» на петлицах, кашлянул в кулак.

— Так точно, Семён Иванович. Данные разведки противоречивые.

— А простой красноармеец, — Недвигин повысил голос, — сообразил взять у убитых удостоверения личности! Просто подошел к телу врага и взял. — Он повернулся к молодому лейтенанту с полевой сумкой через плечо, должно быть адъютанту: — Ванечка, забери. Передашь в разведотдел, пусть изучат. И передай мой приказ: отныне собирать эти книжки со всех убитых немцев.

Лейтенант шагнул вперёд, бережно, двумя руками, как какую–то ценную хрупкую вещь, принял у генерала документы, убрал в сумку.

— Зольдбухи, — негромко подсказал я.

Недвигин удивлённо посмотрел на меня.

— Что?

— Это солдатские книжки. По–немецки — «зольдбух».

Генерал задумчиво прищурился. Потом перевёл взгляд на Зимина.

— Ещё раз, сержант: что именно сказал капитан Тарасов, приказывая арестовать Сошникова? Сформулируйте максимально точно!

Зимин чётко отрапортовал:

— Капитан Тарасов обвинил красноармейца Сошникова в нарушении уставного вида — у него отсутствует головной убор и расстёгнут воротник гимнастёрки. А также в мародёрстве. Хотя Сошников брал с тел убитых немецких солдат только перевязочные пакеты.

Недвигин помолчал. Зимин приоткрыл было рот, чтобы дополнить и генерал это заметил:

— Что–то еще, сержант?

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — вытянувшись так, что хрустнул позвоночник, рявкнул Зимин.

— Докладывайте, — махнул рукой Недвигин.

Зимин набрал в грудь воздуха и заговорил — громче, чем требовал устав, звенящим от напряжения голосом:

— Во время отражения последней атаки красноармеец Сошников вёл огонь из ручного пулемёта с фланговой позиции. Уничтожил до сорока солдат противника и пулеметный расчет. После израсходования боезапаса, участвовал в контратаке.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

— Опять, значит, Сошников геройствует?

Он обвёл взглядом своих сопровождающих, потом решительно рубанул рукой воздух:

— Я своей властью отменяю приказ капитана Тарасова об аресте. Следуйте за мной!

И зашагал вверх по склону, к линии окопов.

Мы устремились за ним. Генерал шёл быстро, несмотря на жару, и нам приходилось почти бежать. Позиции встретили нас привычным уже запахами — пороховой гари, сырой земли от воронок, нагретой на солнце оружейной смазки. Бойцы в окопах, завидя генерала, вытягивались. Мы миновали стрелковые ячейки, пулемётные гнёзда, завалы от попаданий вражеских снарядов и вышли к небольшому блиндажу.

Он стоял чуть в стороне от основной линии. Два наката толстенных брёвен. Сверху — утрамбованный грунт, уже успевший порасти молодой травкой. Вход низкий, завешанный выгоревшей на солнце плащ–палаткой. Рядом — самодельная скамейка и пустой цинк из–под патронов, полный окурков.

Недвигин остановился, повернулся к сопровождающим.

— Всем оставаться снаружи. Я сам.

Откинул плащ–палатку и, пригнувшись, вошёл внутрь.

Мы остались снаружи. Я стоял рядом с Зиминым. Адъютант «Ванечка» нервно поправлял ремень сумки. Два конвоира переглядывались. Командиры деликатно отошли в сторону, делая вид, что обсуждают позиции.

Голоса из блиндажа доносились приглушённо, но разобрать можно было почти каждое слово.

Первым заговорил Недвигин.

— Объясни мне, капитан, что ты устроил? Боец только что танк подбил и фрицев несколько десятков покосил — а ты его под арест? За перевязочные пакеты?

— Товарищ генерал, — голос Тарасова был глухим, но твёрдым, — устав един для всех. Если каждый боец начнёт действовать по своему усмотрению, порядка в армии не будет. А без порядка не будет и обороны.

— Устав хорошо исполнять с точностью до буквы в мирное время! А у нас — война. Твой Сошников сегодня сделал больше, чем вся рота. Он не просто стрелял — он думал. Документы взял — теперь знаем, кто перед нами. Пакеты собрал — а у нас в санчасти бинтов нет. Ты это знаешь?

— Знаю. Но порядок…

— Что — порядок⁈ — почти сорвался на крик генерал. — Ты мне скажи: ты когда в последний раз сам в штыковую ходил?

Тарасов ответил только после длинной паузы: