Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 6

В клинике Саня стоял у стеллажа с расходниками на коленях и дотирал нижнюю полку, ту самую, на которую вечно капал конденсат с трубы. Рядом, прислонённый к стене, сох веник. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, высунув кончик языка от сосредоточенности, очки традиционно сползли на середину носа.

Пухлежуй лежал посреди приёмной, развалившись на боку, и методично облизывал левый Санин кроссовок. Шнурок уже превратился в мокрую верёвочку.

— Вернулся! — Саня поднял голову и уронил тряпку в ведро. Плеснуло. — Ну как, помирился с Олесей?

— Помирился, — кивнул я.

— И чего она? Простила? — с неподдельным интересом задавал вопросы Саня.

— Простила. Борщом накормила.

Саня присвистнул и одобрительно кивнул, признавая борщ достаточным критерием прощения.

— Записи на два есть? — я повесил куртку и потянулся за халатом.

— Двое, — Ксюша подняла глаза от карточки. — В два бронированная черепаха, хозяин жалуется на чесотку. В два тридцать мини-грифон, стрижка когтей. Хозяйка предупредила, что грифон «немного нервный».

— «Немного нервный» на языке хозяев обычно означает «чуть не откусил палец грумеру», — прокомментировал я. — Ладно. Разберёмся.

Черепаха оказалась трёхлетней самкой панцирного вида «Базальтовый Щит», пять килограммов живого камня с короткими толстыми лапами и маленькими, обиженными на весь мир глазками. Хозяин, тощий студент в растянутом свитере, держал её на руках с нежностью.

— Чешется постоянно, — сообщил он, переминаясь с ноги на ногу. — Трётся панцирем обо всё подряд. О ножку стола, о батарею, о кота. Кот уже от неё прячется на шкаф.

Я провёл пальцем по краю панциря. В стыках между пластинами виднелся мелкий, порошкообразный, белёсый налёт. Едва заметный невооружённым глазом.

— Эфирный лишай, — сказал я. — Грибковая инфекция стыковых мембран. Лечится противогрибковой мазью, десять дней, два раза в сутки. Ксюша, рецепт и «Панцирин-форте» из третьего шкафчика.

Черепаха в моих руках повернула голову и посмотрела с укоризной. Через эмпатию долетело ленивое, басовитое: «Чешется… Везде чешется… Сделай что-нибудь…»

— Сделаю, — пробормотал я.

Студент ушёл с рецептом и черепахой, которая на прощание ткнулась панцирем мне в ладонь.

Грифон появился в два тридцать. «Немного нервный» оказался преуменьшением века.

Мини-грифон Рокки, полуторагодовалый самец второго уровня, ростом с крупного кота, с орлиной головой, львиным задом и характером оскорблённого генерала, ворвался в приёмную на поводке и немедленно попытался взлететь на стеллаж. Поводок натянулся, хозяйка, полная женщина в дублёнке, вцепилась обеими руками и поехала по полу, как водный лыжник.

— Рокки! Рокки, стоять! — выкрикнула она. — Доктор, он не кусается, он просто…

Рокки развернулся, щёлкнул клювом в сантиметре от Саниного носа и издал боевой клёкот, от которого задребезжали стёкла в стеллаже.

— … волнуется, — закончила хозяйка.

Ксюша, не говоря ни слова, присела на корточки и протянула руку. Грифон на полувзмахе замер, повернул голову и уставился на неё жёлтыми глазами. Ксюша не шевельнулась. Рокки втянул воздух, осторожно обнюхал её пальцы и прижал гребень к голове: жест подчинения.

— Птичка хорошая, — сказала Ксюша. — Лапки дай.

Грифон лёг. Просто лёг на бок, выставив когтистые лапы и положив голову на кафель. Хозяйка открыла рот. Саня тоже.

Я молча взял кусачки и подрезал все восемь когтей за четыре минуты. Грифон лежал смирно и только изредка вздрагивал, когда кусачки щёлкали. Через эмпатию доносилось умиротворённое:

«Тёплая рука… Хорошо пахнет… Спать хочу…»

Ксюшин дар. Абсолютное отсутствие страха, считываемое зверями как сигнал безопасности. Ни один тренер на планете не мог повторить то, что она делала интуитивно, голыми руками и голосом, похожим на мурлыканье.

Она сама не понимала, как это работало, и списывала на «ретроградный Меркурий» и «удачное расположение лунных узлов». Мне подходило любое объяснение, лишь бы она продолжала.

Хозяйка ушла с послушным Рокки на поводке и с потрясением на лице. Я закрыл за ней дверь и пошёл мыть руки.

Горячая вода текла по пальцам. Мыло пенилось. Я смотрел на пену и привычно прокручивал в голове итоги дня: Панкратыч и Булочка, извинение перед Олесей, черепаха, грифон. Рутина. Спокойный, хороший день. Можно выдохнуть.

И тут выдох застрял.

Комарова. Я выключил воду. Руки замерли над раковиной, и мыльная пена медленно стекала по запястьям.

Опыт в корпоративных Синдикатах научил меня одному железному правилу: если враг отступает без видимой причины, значит, он наступает в месте, которого ты не видишь.

Инспекторша не приходила проверять, она приходила внедрять.

Я рванул из хирургии в приёмную, на ходу стряхивая воду с рук. Ксюша подняла голову от карточки. Саня перестал полировать стеллаж.

— Записи на вечер есть? — спросил я.

— Нет, последний был грифон, — ответила Ксюша.

— Закрывай дверь. На замок. Табличку «закрыто» вешай.

— Чего? — Саня выпрямился. — Мих, ты чего?

— Саня, бросай тряпку. Полный шмон. Обыскать каждый сантиметр клиники. Каждый угол, щель и каждый стык. Ищем жучки, магические маячки, амулеты слежения, всё, что выглядит чужим, новым или незнакомым. Комарова что-то подкинула. Я уверен.

Ксюша медленно сняла очки, протёрла их и надела обратно, и жест этот у неё всегда означал переключение из режима «рассеянная мечтательница» в режим «слушаю внимательно». Саня стоял с тряпкой в руке, и на его лице привычная весёлость уступила место чему-то жёсткому, уличному. Это было выражение парня, привыкшего к обыскам, но с другой стороны баррикад.

— Понял, — сказал Саня. — Начинаю с приёмной.

Он швырнул тряпку в ведро, опустился на четвереньки и полез под стойку администратора. Ксюша щёлкнула замком входной двери, повесила табличку и вернулась к стеллажам, начав снимать упаковки по одной.

А я пошёл в стационар.

За его дверью царил привычный организованный хаос. Искорка дремала в тёплом вольере, периодически выпуская из ноздрей тонкие колечки дыма. Шипучка сидела в стальном террариуме и задумчиво жевала кусок силиконовой прокладки. Пуховик лежал на мягкой подстилке и смотрел на меня огромными голубыми глазами, в которых плескалось спокойное «ты пришёл, хорошо».

А на жёрдочке, в углу, сидел Феликс.

Белая сова с серебристыми кончиками маховых перьев и рептильными зрачками сидела, нахохлившись, и при моём появлении повернула голову на сто восемьдесят градусов, что всегда выглядело жутковато.

— Доктор, — произнёс он скрипучим голосом, и рептильные зрачки сузились. — Капитализм, это портал в ад! А эти ваши проверки, это лишь инструменты угнетения рабочего класса!

— Это верно, — тут же ответил я. — Но ты не отчаивайся. Твое движение только набирает обороты.

— Это бесспорно. Еще бы эта буржуазная харя не вставляла палки в колеса, — проскрипел Феликс. Понятно, все никак не может остыть после Комаровой. — Я б с ней глаз не спускал, будь моя воля.

— Ты прав, Ильич, — бросил я, проходя мимо. — Как-нибудь устроим тебе такую возможность. Но ты не молчи, если что-то увидишь.

— Молчание убивает революцию! — тут же сказал Феликс, но замолк, уловив мой тон.

Я подошел к месту Пухлежуя.

Мохнатая сосиска подняла голову, увидела меня и немедленно бросилась облизывать. Широкий розовый язык прошёлся по подбородку, по щеке, целясь в нос. Я перехватил морду и посмотрел Пухлежую в маленькие, круглые и бесконечно счатсливые глаза.

Пухлежуй. Питомец Сани. Мохнатая сосиска с нюхом как у акулы и мозгами как у хлебного мякиша. Этот зверь мог учуять сырую котлету через три стены и два этажа, но сконцентрироваться на задаче дольше пяти секунд ему не позволяла природа. Фокуса ноль. Внимание рассеивалось мгновенно, переключаясь на ближайший запах, шорох или собственный хвост.