Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 49

— Ладно, — я повернулся к подстилке, где лежал Пуховик. — Смотри, как надо. Пуховик, а ну покажи ей, как мы…

Подстилка была пустая.

Я остановился с вытянутой рукой и посмотрел вниз. Фланелевая ткань, примятая по центру, хранила тёплый контур барсёночьего тела. Самого Пуховика на ней не было.

— Пуховик? — позвал я.

Я обвёл глазами стационар. Пуховика здесь не было.

Взгляд метнулся к приёмной: дверь туда закрыта, я закрывал её сам двадцать минут назад. Хирургия тоже закрыта, и оставалась только входная дверь Пет-пункта, которая стояла настежь. Через порог тянулся толстый чёрный кабель в гофре. За дверью лежало крыльцо, за крыльцом мокрый тротуар, за тротуаром улица, и улица уходила в обе стороны к перекрёсткам, переходам и дворам Петербурга.

— Ксюша, — сказал я. — Когда ты последний раз видела Пуховика?

Ксюша открыла глаза.

— Он лежал на подстилке, когда мы начали дышать… — её глаза скользнули по пустой подстилке, по двери и по мне.

Глаза у неё стали большими.

Я стоял посреди приёмной, и в голове у меня отчётливо оформилась мысль, от которой по позвоночнику прошёл озноб.

Значит, Пуховик вышел через открытую дверь на мокрые улицы Петербурга.

Глава 22

Подстилка хранила тёплую вмятину. Фланель ещё пахла Пуховиком — молочным, сонным запахом шерсти и хвойной прохлады, который я узнал бы с закрытыми глазами среди тысячи других.

Я присел на корточки и положил ладонь в центр вмятины. Тепло уходило. Пару минут назад Пуховик был здесь, дольше фланель бы попросту остыла.

Пара минут. По меркам снежного барсёнка третьего уровня, передвигающегося короткими перебежками от укрытия к укрытию — это метров сто, может двести. По меркам мокрого питерского утра с машинами, собаками, голубями и дворниками с лопатами — это расстояние, на котором всё может пойти к чёрту.

— Ксюша, — сказал я и поднялся. — Он сбежал через входную дверь. Кабель Алишера держал её открытой, Пуховик выбрался на крыльцо и ушёл на улицу. У нас минут двадцать, пока он не заберётся куда-нибудь, откуда его не достать.

Ксюша прижала обе ладони к щекам, и лицо у неё побелело от скул до подбородка.

— Михаил Алексеевич… его же машина собьёт! Он же маленький, водители не увидят!

— Водители не увидят, зато Пуховик увидит водителей. Барсы не кидаются под колёса, у них обзор на триста градусов, а в городском потоке легковушки ползут со скоростью велосипеда. Шевелись, бери телефон.

Я прошёл через приёмную к выходу. Алишер на стремянке опустил перфоратор и смотрел на меня сверху.

— Михаил Алексеевич, что-то случилось? — уточнил он.

— Барсёнок убежал через дверь.

Алишер побледнел.

— Так я ж кабель протянул, дверь подпёр…

— Знаю. Никто не виноват. Когда буду ругаться — скажу отдельно. Сейчас не до того.

Я вышел на крыльцо. Мокрые ступеньки блестели. По тротуару шли люди, мимо ехал фургон с надписью «Балтийские пироги», во дворе напротив женщина выгуливала таксу на длинном поводке. Обычное питерское утро, в котором где-то бродил трёхкилограммовый снежный барсёнок с голубыми глазами.

Я закрыл глаза и попытался потянуть эмпатическую связь. Сопряжение между мной и Пуховиком формировалось уже месяц, оно работало на расстоянии вытянутой руки, иногда до трёх-четырёх метров, но дальше сигнал терялся. Сейчас я чувствовал только собственный пульс и шум дождя по козырьку крыльца.

Пусто. Слишком далеко.

Я открыл глаза. Из дверей клиники вылетел Саня с двумя пакетами в руках. Бинты, антисептик, перчатки — расходники, за которыми я отправлял его утром. Саня увидел мою физиономию, увидел Ксюшу за моей спиной, которая натягивала куртку трясущимися пальцами, и пакеты у него в руках поехали вниз.

— А чё случилось? Кто помер? — спешно спросил он.

— Пуховик сбежал, — отрезал я. — Через открытую дверь, пока мы тренировались в стационаре. Бросай пакеты, берёшь Пухлежуя и прочёсываешь дворы от клиники в сторону Канонерской. Арки, подворотни, помойки, подвальные окна. Барсёнок белый, пушистый, ушастый, размером с крупного кота. Если увидишь — не ори, не бросайся к нему. Звони мне.

Саня кинул пакеты на крыльцо.

— Понял. А Пухля-то зачем?

— Пухлежуй знает запах Пуховика. Если барсёнок забрался куда-то в щель, Пухля учует.

— О, точняк. Пухля! — Саня обернулся в сторону стационара. — Пухля, рабочий выезд!

Из глубины клиники донёсся ленивый шорох и сопение. Пухлежуй появился в дверном проёме, зевнул и потрусил к хозяину, подбирая по дороге бахилу, оставшуюся после утренней суматохи.

— Выплюнь, — велел Саня. — Потом пожрёшь.

Пухлежуй посмотрел на него с обидой, но бахилу выплюнул.

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Ты идёшь от клиники в обратную сторону. Теплотрассы, палисадники, мусорные контейнеры, кусты вдоль забора. Барсы любят прятаться в укрытиях — под машинами, за трубами, в разных нишах. Загляни во все подвальные продухи, какие найдёшь.

Ксюша кивнула. Очки у неё запотели от холодного воздуха.

— А вы? — спросила она.

— Я пойду по магазинам и кафе. Если Пуховик забрёл в открытую дверь, кто-нибудь из местных мог его видеть.

Я достал телефон, проверил заряд. Шестьдесят два процента, хватит с лихвой.

— Связь по телефону. Каждые десять минут отзванивайтесь, даже если пусто. Если нашли, звоните мне, я подойду и успокою его. У Пуховика стресс от улицы, он может укусить, и у него когти уже рабочие, третий уровень всё-таки. Вопросы?

— Нет, — выдохнули они одновременно.

— Бегом.

Саня рванул налево, за угол дома, Пухлежуй покатился за ним, перебирая короткими лапами по мокрому асфальту. Ксюша побежала направо, к забору, за которым начинались гаражи и теплотрасса.

Я спустился с крыльца и пошёл по тротуару в сторону кафе «У Марины».

Кафе встретило запахом кофе и подогретой выпечки. Утренняя смена, посетителей двое — мужчина у окна с ноутбуком и пожилая женщина с чашкой чая. Олеся протирала дальний столик, повернувшись ко мне спиной.

Я толкнул дверь с такой скоростью, что она с треском распахнулась. Олеся обернулась, и тряпка в её руке замерла на полпути к столешнице.

— Олесь! — я остановился посреди зала, и голос у меня вышел хриплый от бега. — Крупный белый кот, очень пушистый, с голубыми глазами — не забегал сюда?

Олеся посмотрела на меня. На мокрые волосы, на свитер с каплями дождя, на лицо, с которого, по всей видимости, можно было считать степень моей тревоги открытым текстом.

— Нет, Миш. А должен был? — покачала она головой.

— Пуховик сбежал из клиники. Дверь была открыта, и он вышел на улицу. Ищем по всему району.

Олеся положила тряпку на стол.

— Подожди. Сюда точно никто пушистый не заходил, но давай проверим.

Она прошла за стойку, заглянула под неё, открыла дверь в подсобку. Я заглянул под каждый столик в зале — четыре стола, восемь ножек, пустота, крошки и чья-то забытая салфетка.

— Чисто, — Олеся вернулась из подсобки. — Миш, я позвоню тебе, если он тут появится. Иди ищи, не теряй время.

— Спасибо.

Я развернулся к выходу, и Олеся окликнула меня у двери:

— Миш. Найдёшь. Он же к тебе привязан, далеко не уйдёт.

Я кивнул и вышел.

Пекарня Валентины Степановны была в двух минутах ходьбы, и я эти две минуты пробежал за сорок секунд. Колокольчик на двери пекарни, в отличие от клинического, звенел мягко и приветливо. Пахло корицей, дрожжевым тестом и сливочным маслом, и молодой желудок привычно дёрнулся, но мне сейчас было плевать на желудок.

За прилавком стояла сама Валентина Степановна в белом фартуке и кружевной косынке. На правом плече у неё устроилась Булочка — перламутровый клубок с огромными ушами и чёрными глазами-бусинами. За столиком у окна сидел Панкратыч с чашкой чая и ватрушкой. Булочка спокойно сидела на плече Валентины, уши сложены, хвост обвил хозяйкино предплечье. Мирная картина, завоёванная двумя неделями упорной десенсибилизации.