Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 41

Кнопка снова щёлкнула.

Эфирограф снова не отозвался.

Я смотрел на тёмный экран. Ксюша рядом тоже смотрела. Саня перестал дышать.

В тишине хирургического кабинета громко тикали настенные часы, которые я полгода назад купил на барахолке за двести рублей.

Тик.

Так.

Тик.

Так.

— Михаил Алексеевич, — тихо сказала Ксюша. — А он… работает?

Глава 18

Я смотрел на тёмный экран и считал в голове цифры, которые мне в этот момент совершенно не хотелось считать.

Миллион триста пятьдесят тысяч рублей за машину… Срок гарантийной экспертизы у «Эфир-Меда», по бумаге, до сорока пяти рабочих дней. По факту — до полугода.

Я нажал кнопку «Питание» в третий раз.

Кнопка щёлкнула. Эфирограф «Резонанс-Б» постоял ещё две секунды на месте, как стоял до этого, и продолжил демонстрировать мне идеально матовую поверхность тёмного экрана и идеально отсутствующую индикацию.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша поправила очки указательным пальцем. — Может, кнопка какая-то ещё есть? Сзади? Или сбоку?

— Может, — ровно ответил я.

Я обошёл эфирограф справа. Гладкая белая боковина, без единого выступа. Обошёл слева. То же самое. Зашёл сзади. Сзади на корпусе было гнездо для кабеля питания, в которое мой кабель сейчас и был воткнут, и наклейка с серийным номером и техпаспортом производителя. Ни одной дополнительной кнопки.

— Нет, — сказал я. — Включается только этой красной.

Я вернулся. Положил ладонь на корпус, который довольно был холодный. Не «комнатной температуры», а именно холодный — как металл, который сам собой не нагревается, потому что внутри него ничего не делается. У живой техники после включения корпус начинает теплеть в районе блока питания через тридцать-сорок секунд. У этой ничего не такого не наблюдалось.

Я закрыл глаза.

Покровский, ты, как всегда, везунчик. Двести тридцать килограммов мёртвой коробки в твоей хирургии. Юридически машина теперь твоя, потому что грузчики уехали, ты её принял по накладной, и теперь любые твои претензии к производителю пойдут через сорокапятидневную экспертизу, а не через возврат курьеру.

Я открыл глаза. Мне очень хотелось чем-нибудь стукнуть по корпусу, но это была не та ситуация, в которой бьют по лбу и бросаются в панику. Это была та ситуация, в которой садятся на табурет и думают.

Табурета рядом не было, поэтому остался стоять.

Саня в этот момент стоял у меня за спиной и переминался с ноги на ногу. Я по этому переминанию знал, что Саня сейчас в режиме «мне очень хочется что-то сказать или сделать, но я понимаю, что момент неподходящий, поэтому я буду молча стоять и прыгать». Вытерпел Саня в этом режиме секунд двадцать.

Потом, видимо, решился и ушёл.

Я услышал его шаги по коридору к приёмной, потом дверь холодильника в стационаре, который у нас стоял у боковой стены и в котором я держал вакцины, биопробы, образцы крови на анализ и эфирные стабилизаторы. Холодильник — медицинский, отдельный, с пломбой ветнадзора.

Через секунду из стационара донёсся Санин голос:

— Док! А чего у тебя биоматериалы тёплые?

Я не сразу понял, что он сказал.

Потом понял.

Меня развернуло на каблуках так быстро, что Ксюша рядом со мной от моего движения шагнула в сторону.

— Шестаков! — голос у меня вышел строгий — Ты где⁈ Холодильник для биоматериалов — это не место для твоего «Тархуна»! Я тебе сколько раз говорил, что у меня там сыворотки на температурном режиме, что любое открытие двери дольше пяти секунд сбивает им стабильность! Я тебя оттуда сейчас за шиворот вытащу, если…

И остановился на середине фразы.

Биоматериалы тёплые.

Я в три шага был в стационаре. Дверь медицинского холодильника стояла открытой. Внутри лежали мои контейнеры с сыворотками, образцы крови двух собак на анализ, ампулы с эфирным стабилизатором и пакет с биопробой Мантикоры, который я сегодня утром собирался отправить в лабораторию. Лампочка внутри холодильника не горела. Компрессор внутри корпуса не гудел.

Я положил ладонь на верхнюю стенку холодильника.Та была комнатной температуры.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась за моим плечом. — А свет… тоже не работает?

Я посмотрел на неё.

Потом посмотрел на потолок. Над нами висела хирургическая лампа на пять плафонов, а потом подошёл к выключателю на стене. Щёлкнул.

Лампа не загорелась.

Я щёлкнул ещё раз. Лампа продолжала не гореть.

На секунду закрыл глаза. Потом выдохнул так, что у меня в груди опало всё, что туда забралось за последние пять минут.

Эфирограф был жив. Он просто сожрал пусковой ток такого размера, на который старая проводка дома не была рассчитана, и выбил автомат. Скорее всего, на главном силовом в подъезде. Возможно, на этаже. Возможно, у меня лично в щитке у входа.

Открыл глаза.

— Ксюш, — сказал я. — Ты гений.

Ксюша моргнула. У неё за стёклами очков прошло выражение спокойного человека. Она-то наверняка думала что её сейчас будут ругать за неправильную реплику, и неожиданно получила похвалу.

— А чего я гений? — осторожно спросила она.

— Ты заметила выключатель.

— А вы что-то поняли?

— Я понял, что у меня в клинике нет электричества. Аппарат не сломан. Просто свет вырубило.

Ксюша секунд пять смотрела на меня молча. Потом за стёклами очков у неё возник детский восторг.

— Михаил Алексеевич, — выдохнула она. — То есть машина живая⁈

— Живая.

— И мы её просто сейчас… — с небольшим сомнением в голосе сказала Ксюша.

— Не просто, Ксюш. Я сейчас всё объясню.

Я обернулся. Саня стоял в дверях стационара с открытым «Тархуном» в правой руке. На лице у него маячило смешанное выражение между «я нечаянно спас положение» и «меня сейчас будут ругать дальше или уже не будут».

Я махнул рукой:

— Шестаков, пей уже свой «Тархун». Заработал.

Саня просиял и сделал глоток.

Я пошёл в коридор к щитку, который у меня висел рядом с входной дверью, на стене у вешалки, в металлической коробке с откидной дверцей. Открыл дверцу. Внутри сидели шесть автоматов: общий силовой, освещение хирургии, освещение приёмной и стационара, розетки хирургии, розетки приёмной, бойлер.

Все автоматы стояли на «выкл». Точнее, рычажки у всех автоматов смотрели в положение «вниз», что у этого типа автоматов означало одно: при перегрузке отщёлкнуло сразу всю гребёнку. Один автомат щёлкнул первым, основной, и через каскад скинул остальные. Это значит, что перегрузка была такой, что её не выдержал даже общий силовой.

Я положил палец на главный автомат. Хотел поднять. Остановился.

Поднимать сейчас было нельзя. Если я подниму автомат, ток снова пойдёт по той же линии, по которой он только что прошёл. Эфирограф сейчас в розетке, не отключённый. Он опять жадно попросит пусковой ток, проводка опять не выдержит, автомат опять сработает, и я буду ходить туда сюда от хирургии к щитку. Это первое.

Второе меня волновало больше. Старый алюминиевый кабель, который сидел в этом доме со времён, когда тот строился, при коротком замыкании или сильной перегрузке щёлкал автоматом, и это было лучшим, что он мог сделать.

Худшее — местами оплавиться внутри стены. Изоляция у алюминия в таких случаях идёт пятнами, и через эти пятна со временем течёт ток на стену, на штукатурку, на любой металлический предмет, оказавшийся рядом. Через месяц у меня в стене может появиться очаг возгорания, и я об этом лишь утром узнаю, когда приду в клинику, которой нет.

Я закрыл щиток. И достал телефон.

Панкратыч ответил со второго гудка. На фоне у него шёл звон ложечки о чашку и тихий голос Валентины Степановны, говорившей кому-то «с вареньем или с творожком?».

— Семён Панкратович, — сказал я. — Вернись, пожалуйста.

— А чего такое, доктор? — Панкратыч сразу переключил голос с домашнего на рабочий.

— Свет выбило. Я машину включил, и проводка не вытянула.

В трубке секунду было тихо.