Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 27

Внутри у меня в это самое время оркестр снова взял первые ноты, скрипки задрожали, маленький человечек с табличкой выскочил из-за рёбер и яростно потряс плакатом «Покровский, держи лицо».

Я держал.

— Прости, Миш, блокнота не было, — извиняющимся тоном сказала она. — Я так постараюсь запомнить.

— Ничего страшного, — сказал я. — Про блокнот это шутка была.

У выхода из метро нас уже ждали Ксюша и Саня.

Ксюша стояла со стороны эскалатора, в своём обычном пальто, с блокнотом в твёрдой обложке, прижатым к груди. Очки блестели на солнце. Глаза за стеклами горели деловым огнём.

— Михаил Алексеевич, я готова, — выпалила Ксюша вместо приветствия. — У меня список из тридцати четырёх позиций. Я по ним пройдусь по порядку. Список разделён на три блока. Корма, оборудование, расходники.

— Принято, — кивнул я.

Саня стоял в трёх шагах от Ксюши, у тумбы с афишами, и я его сначала не узнал.

Худи на нём было свежее, чёрное, с минималистичной молнией и без посторонних пятен. Под худи угадывалась рубашка, чего за Саней последние два года, по моему наблюдению, не водилось. Шапка была чуть сдвинута набок, и из-под неё высовывался зачёсанный набок чуб.

Фингал под левым глазом за всё прошедшее время переехал в стадию жёлто-зелёного синюшного следа, и Саня, видимо, утром перед выходом, попытался прикрыть его тональным кремом, потому что под глазом у него лежал слой чего-то бежевого, который не вполне совпадал с цветом его кожи.

Олеся прыснула в кулак.

— Сань, ты чем замазался? — спросила Ксюша.

— А чё, не идёт? — деланно возмутился он.

— Идёт, — серьёзно сказала Ксюша. — Если хочешь, чтобы все думали, что ты болен жёлтой лихорадкой.

Саня надулся. Я постарался не улыбнуться слишком явно.

Вместе мы прошли к нужному месту. И «Северный Экспо» оказался ровно таким, каким я его помнил из своей прошлой жизни.

Гигантский ангар, набитый шумом по самые перекрытия. Купольные софиты сверху лили на людей и зверей жёлтый свет такой мощности, что у меня в первую же минуту заслезились глаза.

По периметру стояли ряды стеклянных боксов с Фамильярами на показ. По центру тянулся подиум с ковровой дорожкой бордового цвета, и вокруг подиума сидели зрители в три яруса.

В воздухе висела гремучая смесь запахов: жжёный кератин от пышных собачьих причёсок, сладкая вата от лотков у входа, ароматизированный лак для шерсти и тот самый специфический запах, который в моих воспоминаниях прилипал к рукам после каждого осмотра выставочного пета. Запах химии, маскирующейся под здоровье.

У меня сразу заныло в основании черепа.

Олеся дёрнула меня за рукав.

— Миш, смотри, — указала она.

Я повернулся.

В стеклянном боксе ближайшего ряда сидел, поджав длинные тонкие лапы, белоснежный пушистый зверёк с огромными чёрными глазами. На голове у зверька был водружён крошечный розовый бантик, а на шее блестел ошейник со стразами. Лапы у зверька подрагивали. Глаза блестели слишком ярко.

— Какой милый, — Олеся склонилась к стеклу. — Это кто?

Я навёл браслет.

— Это Лунный Хорёк, — сказал я. — Третий уровень Ядра. По диагнозу: лёгкая дегидратация, повышенный пульс, остаточные следы стимулятора блеска шерсти. Хозяева ему вкололи перед выходом эфирный кофе, чтобы он на сцене бодренько прыгал. Через двадцать минут зверь от этого кофе ляжет на бок и будет три часа отходить. Хозяева спишут на «утомление от софитов» и поедут домой.

— Серьёзно? — произнесла Олеся и чуть ближе подвинулась к стеклу, высматривая в хорьке что-то. Ничего не обнаружив, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Серьёзно. Я таких хорьков видел тоннами. Только тогда вместо эфирного кофе кололи синтетический адреналин, потому что он дешевле, а отходняк длился сутки.

Она снова склонилась к стеклу. Хорёк посмотрел на нее и подёргал ушами. Я заметил, как у Олеси сжались челюсти, и она дольше, чем нужно, держала взгляд на зверьке, прежде чем выпрямиться обратно.

Ксюша рядом со мной открыла блокнот и быстро записала: «Эфирный кофе у Лунных Хорьков. Симптомы: дрожь, блеск глаз, пик через 15 мин. Уточнить дозы для антидота».

Саня к нам не присоединился. Его я обнаружил через десять секунд у соседней секции, где он стоял рядом с высокой блондинкой в шубе и рассказывал ей что-то с увлечённой жестикуляцией. Блондинка вежливо улыбалась. Обычный, коричневый йорк у неё на руках, смотрел на Саню скучающим взглядом.

Ксюша отошла от меня, прошла к Сане, тихо сказала ему два слова на ухо, и Саня резко вернулся обратно.

— Шестаков, — Ксюша смотрела мимо его уха. — Я тебя предупреждала.

— А чё, я же по делу. Я её про корма спрашивал, — пытался отвертеться Саня.

— Сань. У тебя фингал ещё жёлтый, — сказала Ксюша.

— Тональник нанёс.

— Тональник у тебя на четыре тона темнее лица. Ты выглядишь как мертвец, который накрасился.

Я отвернулся, чтобы не заржать.

Олеся отвернулась раньше и тихо хихикала в воротник своего свитера.

Мы пошли дальше по периметру.

Олеся остановилась у бокса, в котором на белом постаменте величественно лежал крупный кот. Кот был зелёного цвета.

— Мама дорогая, — выдохнула Олеся. — Миша, смотри. Изумрудный кот. Прямо неоном светится.

Я навёл браслет.

В груди у меня в это самое мгновение что-то медленно и тихо повернулось. Воспоминание о другом изумрудном. О настоящем, у Зинаиды Павловны, которого я последние месяцы держал в голове как небольшой, но важный секрет.

Тот изумрудный был уникальной мутацией от Барсички. У этого, на постаменте, такой мутации не было. У него на сканере шла четвёртая стадия фосфорного отравления и третья стадия жирового поражения печени.

Я наклонился к Олесиному уху.

— Это не редкость, — тихо сказал я. — Это диета. Его последние полгода кормят дешёвыми водорослями в которых много фосфора, вместо нормальной рыбы. Шерсть от водорослей светится. Печень тоже светится, но изнутри, и это уже совсем другая история. У него в желчном протоке сейчас идёт кристаллизация. Через месяц он перестанет есть, через два будет лежать на боку и хрипеть. Хозяева обвинят в этом ветеринара, который их предупреждал ещё полгода назад.

Олеся повернула голову.

Её лицо было от моего на расстоянии в десять сантиметров. Она смотрела мне в глаза, серьёзно и я чувствовал, как у меня по спине прошла короткая электрическая волна.

— Ты по сканеру это видишь?

— Я по нему вижу цифры. Остальное вижу глазами. Шерсть слишком плотная, чтобы быть здоровой. Когти светятся неровно, в основании темнее, чем на кончиках, что значит дефицит кальция. Зрачок у него реагирует на свет с задержкой в полсекунды, а должен мгновенно. И нос сухой. Сухой нос у магического кота это сигнал тревоги.

Олеся медленно кивнула.

— А вон тот мастиф, — сказала она тихо, кивая на огромного серого зверя на соседнем постаменте, который лежал с прикрытыми глазами и являл собой образец абсолютного спокойствия. — Он ведь нормальный? Спит просто.

Я навёл браслет на мастифа.

— Он не спит. Он обколот лошадиной дозой эфирного миорелаксанта. Хозяева побоялись, что зверь на людях кинется на кого-нибудь, и вкатили ему дозу, после которой бычок-двухлетка два часа стоял бы столбом. Видишь, у него веки наполовину открыты? Он бы рад моргнуть, но мышцы не слушаются. Зверь сейчас хочет в туалет, есть и домой. Получит он это все только через четыре часа.

— Господи, — Олеся вздохнула. — А ведь смотришь на них и думаешь, какие красивые звери.

— Здоровая саламандра у меня в стационаре в десять раз красивее этого мастифа, — буркнул я. — Просто здоровое животное не выпячивает себя, оно просто живёт.

Олеся посмотрела на меня сбоку. Я не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд.