Следы на воде (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 135

- Наставник, простите меня и позвольте объяснить. Не от неуважения я темню, а от стыда. Когда служил в Дунквальде, я был молод и самонадеян, мнил себя чуть ли не богом... Словом, я решил, что действительно смогу создать шёнбрун.

- Как же это произошло?

- Я рассудил так: Сеятель помогает тем, кто верит. Если мой копатель поверит, что сможет вырыть шёнбрун, - то действительно сможет! Я поставил задачу: вселить в копателя полную веру. Для этого я выбрал особый инструмент: чужака из Каталии. Он не владел дангарским, потому не мог узнать от других камней, насколько сложно выкопать шёнбрун. Чтобы он не увидел это своими глазами, я поселил его вдали от мест, где копают. Также я выделил его среди всех, дал самые вольготные условия – дабы он ощутил себя избранным. Я убедил его, что каталийцы особенно удачливы и имеют больше шансов. Я даже разыграл слежку, подсматривал и подслушивал за ним – чтобы он решил, будто уже владеет секретом. И каталиец начал верить! Когда он оправился от болезни, то приписал это действию шёнбруна. Точно так же подумал и барон Ландау, потому спровадил меня из Дунквальда. Обер-фишмайстер надеялся сам заполучить шёнбрун.

- Но шёнбруна не было?

- Нет, наставник. Вера не помогла. Каталиец просто выздоровел, а его яма оказалась простым колодцем. По итогу, я обманул и барона, и каталийца. Но этого я не стыжусь: обман был в целях науки. Если б их вера позволила создать шёнбрун – это окупило бы любую ложь!

- Чего же ты стыдишься?

- Своей ошибки. Я думал, мой метод сработает. Это было самонадеянно и очень глупо.

Целых три капли успело упасть, пока Седой обдумывал слова Йориксена. Потом он сказал:

- Самонадеянно – да, но глупости здесь нет. Истинный ученый должен быть амбициозен. Спасибо, что открылся мне. Однако вернемся к вопросу: ты знаешь, что произошло в Дунквальде?

- Нет, наставник.

- После твоего отъезда обер-фишмайстер Ландау повел себя необычным образом. Я прекрасно его знал: он был упрямцем, но не глупцом. Очевидно, он быстро понял, что был обманут. Но не стал ни мстить тебе, ни жаловаться. Более того: ему как будто понравилась служба в Дунквальде. Спустя несколько лет я намекнул, что готов перевести его на более приятное место. Но Ландау не захотел и слушать. Он ценил Дунквальд. Не знаешь ли, за что?

- Понятия не имею.

- Может ли быть, что твой метод все-таки дал плоды уже после твоего отбытия?

Йориксен задумался.

- Маловероятно. Мой метод базировался на вере копателя в свои силы. Не в бога – это проверялось многократно и не дало плодов, - а именно в себя самого. Но каталиец потерпел две тяжелых неудачи. Вряд ли его вера в себя укрепилась от этого.

- Я тоже так думаю, - согласился Седой. - Но почему-то Ландау продолжал сидеть в Дунквальде, а ты почему-то первым делом спросил про шёнбрун.

Йориксен развел руками:

- Просто не смог вообразить иную причину.

- Ты прекрасно понимаешь: барон Ландау был обер-фишмайстером, одним из очень немногих. Тело пока не нашли, но, очевидно, он мертв, как и все. Это тяжелейшая утрата для гильдии. Нам было бы легче потерять еще три Дунквальда, чем одного обер-фишмайстера.

- Я осознаю...

- Ты не виноват, я уверен. Но если имеешь хоть какие-то сведения – хотя бы проблеск! - ты обязан сказать.

- Наставник, я ничего не знаю.

- Клянешься в этом?

- Клянусь чистой водой – не имею даже догадки!

Старик немного наклонил голову и посмотрел так, будто сквозь череп Йориксена подсчитывал извилины в его мозгу.

Потом внезапно перевел взгляд на Отто:

- А вы – знаете?

Юноша вздрогнул от неожиданности.

- Нет, ваша мудрость. Это страшная загадка. Боюсь об этом даже думать.

- А вы, поручик?

Дитрих прочистил горло.

- Амм... Виноват, ваша мудрость, я ничего не знаю о шёнбрунах. Как артиллерист, могу сказать по своей части. При работе картечью с малой дистанции, тела буквально разрывает на куски. Попадая в кость, шарик картечи оставляет след, аналогичный пуле. Тех, кто получил несмертельные ранения, могли добить штыками – так на костях возникли отметины от клинков. А что касается зубов, то уже после смерти тела обглодали волки.

Магнус поразмыслил, одна капля воды успела достичь дна.

- Пушечный залп слышали бы в городе, если до него три дня пешего ходу?

- Никак нет, ваша мудрость.

- Возможно ли подвезти пушки по лесной дороге?

- Если там проходит груженая телега, то и орудие пройдет.

- Какие следы, кроме трупов, могли остаться?

- Амм... деревья, ваша светлость. Осмотрите стволы деревьев: в них должна была застрять картечь.

- Благодарю, поручик. Премного благодарю.

Магнус улыбнулся какой-то своей мысли и провел пальцами по клепсидре. Вода потекла живой блестящей струйкой.

- Фритьоф, когда вернешься в Хофштадт, загляни ко мне. Очень любопытно, чем закончится твое дело с Ленцами.

- Вы же сами знаете все, - рискнул пошутить Йориксен.

- Знаю, - кивнул магнус. - Просто люблю слушать твои рассказы.

Он поднялся в миг, когда последняя капля перетекла в нижнюю колбу. Спрятал клепсидру в карман, открыл двери купе и уже с порога сказал:

- Конечно, мы осмотрели все ямы. Там не было ни одного шёнбруна. Твой каталиец даже не дорыл до воды.

Потом магнус вышел, и в тот же миг все звуки стали громче. Шипел паровоз, хлопали железные подножки, тявкала собачка на перроне, бранились носильщики багажа. Девушка, привстав на цыпочки, кричала в окно вагона: “Люблю тебя! Буду очень скучать!” А вожатый рокотал раскатистым басом: “Отпр-рравляемся! Господа пр-ррровожающие – покиньте вагоны!”

Раздался перестук сцепок, и состав, наконец, тронулся с места.

Отто с Дитрихом переглянулись. Глаза у обоих имели размер полновесной серебряной марки.

- Магнус повелевает поездами? Или самим ходом времени?!

- Похоже, и тем, и другим!

Фишмайстер достал платок и, утирая пот со лба, выдохнул:

- Слава создателю шёнбрунов...

Отто сказал ему:

- Мастер, у вас потрясающий наставник! Даже в такой жуткой ситуации он совершенно спокоен.

- Спокоен?! Я в жизни не видел Седого таким взбешенным, как сейчас.

Мой черед

Еще век назад эсфера Производства звалась эсферой Ремесел. Говорят, то были золотые времена. Никаких паровых машин, механических прялок, прокатных станов и прочих железных чудовищ. Никаких жирных фабрикантов со своими монополиями. Только маленькие семейные мастерские и трудолюбивые мастера, полные цехового достоинства...

О тех временах – как видом своим, так и названием – напоминает Ремесленная площадь. В ее центре расположен серокаменный храм Дарреджо, заставляя поток людей двигаться не напрямик, а по краям площади. Вдоль всего ее периметра стоят впритык, стена к стене, двухэтажные дома, и в каждом обосновалось какое-нибудь дело. Здесь башмачная, там скобяная, вот медник, вот гончар, вот три портных подряд… А перед домами второю линией стоят деревянные будки. Там принимают заказы уже не мастера Ремесел, а их ближайшие товарищи – люди эсферы Обслуги. Цирюльники, чистильщики обуви, рисовальщики, изготовители леденцов… Одна из этих будок выделяется любопытной вывеской: там изображены пять согласных букв подряд. Слово не несет смысла, зато выведено очень изящным узором. Хозяин будки гордится своею выдумкой, уверенный, что вывеска служит первичному отбору клиентов. Ведь если б он указал на ней: “Переписчик” - безграмотные люди не смогли бы понять, что здесь трудится их спаситель! А вот каллиграфическая белиберда отпугивает грамотеев, которые все равно не станут заказчиками, и приманивает безграмотных красотою букв.

К этой-то будке подошел Альваро Флорес да Силва и с размаху ляпнул на прилавок письмо. С лукавою улыбкой переписчик уточнил:

- Вам сделать копию, сеньор?

- Для начала ознакомьтесь, - потребовал Альваро.

Переписчик прочел с удовольствием, хотя и знал содержание: это письмо было составлено при нем. Вот что там значилось: