Моя добыча (ЛП) - Гувейа Ширли - Страница 9

У моих ног, распростершись на холодном асфальте, лежит мужчина. И это не Аугусто.

Это совершенно незнакомый человек в сером костюме. Черты его лица искажены абсолютным ужасом.

Он тщетно пытается отползти назад, подошвы жалко скребут по земле, дыхание свистит сквозь разбитый нос.

— Умоляю вас… — хрипит мужчина, давясь собственной кровью. — Вы обещали оставить меня в живых…

И тут я слышу звук собственного голоса — ледяного, шелковистого, пронизанного нездоровым весельем, от которого у меня самой стынет душа: — Я солгала.

Двумя руками я поднимаю тяжелый металлический инструмент. Улыбка, искажающая мои черты, совсем не похожа на гримасу охваченной паникой жертвы. Это омерзительный оскал хищника, только что загнавшего свою добычу. Глухой звук металла, дробящего кость, отдается эхом в моей голове.

Хруст.

Серебристый седан проносится мимо на скорости почти сто километров в час, обдавая меня ледяным порывом ветра, едва не сбивающим с ног. Водитель даже не подумал притормозить. Но, в любом случае, я уже не звала на помощь.

Я рухнула на колени на шершавый асфальт. Баллонный ключ исчез. Труп мужчины — тоже.

Как и ослепительное красное вечернее платье. Остались только мои руки, которые дрожали в нелепой конвульсии, липкие от грязи, покоясь на земле.

Желудок резко сжался, и я извергла все содержимое ужина на гравий обочины. Меня душили приступы кашля, я почти задыхалась в собственных слезах.

Это воспоминание не было обычным кошмаром. Не было и галлюцинацией, порожденной ужасами мастерской Аугусто. Оно было абсолютно реальным.

Запахи, вес металла, эхо разлетающейся кости… и, ужаснее всего, это невыразимое чувство эйфории. Внутреннее наслаждение, которое доставило мне убийство этого человека.

Я вовсе не была хрупкой дамой в беде, спасающейся от когтей страшного волка.

Волком была я.

10

Я съежилась на обочине дрожа от холода и паники перед собственным разумом, обхватив голову руками. Тишина автострады опустилась вновь, тяжелая и гнетущая. Я больше не знала, куда бежать.

Внешний мир больше не дарил ни проблеска надежды, он лишь убеждал меня в том, что я — монстр на свободе.

Несколько минут спустя, а может, и часов, ибо время потеряло всякий смысл, послышался медленный скрип шин по гравию.

Фары черного внедорожника разорвали тьму. Машина остановилась в десятке метров от меня, двигатель затих.

Я услышала хлопок двери, и тяжелые ботинки зашагали по асфальту.

Я не пыталась снова бежать в лес. Ноги меня уже не держали. Просто повернула голову — глаза красные, залитые слезами, — чтобы посмотреть на мужчину, выходящего из машины.

На Аугусто были лишь черные спортивные штаны и мятый серый свитер с длинными рукавами, будто он только что вскочил с постели. Волосы в беспорядке. Он был безоружен и не выглядел разъяренным.

Он медленно подошел ко мне, лицо отмечено глубокой усталостью и печалью, от которой у меня в груди возникло незнакомое, гнетущее чувство.

Остановился в двух шагах, руки в карманах, разглядывая меня, съежившуюся прямо на земле.

— Я говорил тебе, Катарина, — его голос был лишь шепотом, перехваченным ледяным ветром. — Предупреждал, что внешний мир тебя уничтожит.

Из груди вырвался всхлип, взгляд застыл на моих дрожащих руках.

— Аугусто… — мой голос угас. — Что я натворила? Кто я такая?

Он закрыл глаза и на мгновение опустил голову, с трудом сглотнув.

— Ты — любовь всей моей жизни, — произнес он, вновь открыв темные глаза, теперь блестящие от сдерживаемых слез. — И самое опасное, что мне когда-либо встречалось.

— Эта комната… — пробормотала я, указывая пальцем на лес, откуда выбралась. — Металлическая комната. Инструменты. Ты не собирался меня убивать.

— Нет, — ответил он, медленно покачав головой. — Эта комната — твоя, Катарина. Именно там ты избавлялась от всего этого. Я лишь убирал за тобой, когда ты потеряла память.

Это признание пронзило сердце. Земля ушла из-под ног.

Паранойя исчезла, сменившись абсолютным ужасом перед самой собой.

Я так боролась, чтобы не стать его жертвой… лишь для того, чтобы понять, что это он был моей жертвой. Он убирал следы моих зверств. Запер меня, чтобы помешать совершать немыслимые поступки. И даже зная, какой я монстр, он позволил мне испытывать его пределы прошлым вечером. Позволил использовать себя до потери контроля, просто чтобы подпитать мое нездоровое эго и поддерживать иллюзию, будто он — злодей этой истории.

Степень самопожертвования этого человека была столь же безумной, как и мой собственный разум.

Я оглядела темную дорогу, затем заросли и, наконец, его лицо. Если я снова убегу, я причиню вред другим. Если вернусь к обычной жизни, все останется бесконечно сложным и опасным.

Я с трудом подползла на коленях по ледяному асфальту и остановилась у ног Аугусто. Он не отступил и остался стоять, словно падший Бог.

Дрожащими, перепачканными в грязи руками я вцепилась в край его штанов, прижала лоб к его колену и разрыдалась.

Ужасными, отчаянными, жалкими рыданиями.

— Отведи меня обратно, — молила я сквозь слезы, вцепляясь в него, словно он был моим спасательным кругом посреди океана. — Аугусто, пожалуйста, запри меня снова. Удержи меня и не отпускай. Не позволяй мне больше переступать порог этого дома.

Аугусто вынул руки из карманов, затем медленно присел, опустив колено на асфальт напротив и его огромные руки обхватили меня, притянув в сокрушительные, отчаянные объятия.

Он уткнулся лицом в мою шею, вдыхая запах пота и земли, прижимая мое тело к себе с той одержимостью, истинный смысл которой теперь был мне понятен.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он мне на ухо, его хриплый голос скрепил мрачную, необратимую клятву.

— Никогда не отпущу. Мы останемся там, внутри. Вместе. Навсегда.

Он поднял меня с земли. Я спрятала лицо у него на груди, слушая, как бешено бьется его сердце, пока он нес меня к внедорожнику.

Я не была пленницей Аугусто. Я была монстром, которого он оберегал от всего мира. А стеклянная клетка… стала моим абсолютным убежищем.

11

Моя память… она все еще была здесь. Выжжена на внутренней стороне век, обжигающая, как раскаленное железо.

Я убила человека.

Это не было дорожно-транспортным происшествием. Не момент слепой паники, когда я могла бы применить силу, защищаясь от нападавшего во тьме.

Это было массовое убийство.

Я отчетливо помнила вес баллонного ключа в руках. Помнила красное платье, прилипшее к потному телу. Помнила лицо незнакомца в сером костюме, искаженное ужасом, когда он жалко волочил ноги по земле, тщетно пытаясь от меня ускользнуть.

И помнила самую леденящую деталь: я улыбалась.

Худшее в этом воспоминании было не то, что кровь запачкала мой идеальный маникюр. Худшее — это эйфория. Абсолютный, неоспоримый, электрический экстаз, разлившийся по венам в тот миг, когда я занесла самодельное оружие для удара.

Та женщина в моей памяти, та версия меня, о которой я не подозревала, не испытывала вины. Она не знала угрызений совести. Только всемогущество. Наконец утоленная темная жажда.

Желудок снова скрутило в жестоком спазме. Я распахнула дверцу машины и извергла желчь с водой, кашляя так, что горло обожгло до боли. Горячие слезы струились по лицу, смешиваясь с грязью, покрывавшей щеки.

Я не была девицей в беде, очнувшейся взаперти в стеклянном замке.

Не была хрупкой жертвой одержимого садиста-миллионера.

Я была этим гребаным монстром.

Я сидела на пассажирском сиденье с опущенным стеклом, обхватив плечи, пока ледяной утренний ветер пронизывал бежевый шерстяной свитер. Каждый шорох листьев на деревьях звучал как обвиняющий шепот. Куда бежать теперь?