Моя добыча (ЛП) - Гувейа Ширли - Страница 15

Я достаю охотничий нож, его лезвие мерцает в тусклом желтом свете.

— Здесь я — единственный закон. И я выношу тебе приговор.

Я моргнула, резко выброшенная в настоящее: механический гул неоновых ламп подвала заглушил приглушенные крики и звук крови, стекающей на бетонный пол в моих воспоминаниях. Я отвернулась от его самодовольного лица и изучила снимок у основания щита. Тело.

Клинические надрезы дьявольской точности — я сделала их, пока его сердце еще билось.

Шедевр человека, движимого не слепой яростью, а методичным, тщательно выверенным садистическим наслаждением.

Правда ударила меня в живот, но вместо боли подарила чистое экстатическое наслаждение.

Я убила этого человека не из моральной праведности. Маска «мстительницы» была лишь прикрытием, фальшивым фасадом, который я создала, чтобы дать волю чудовищу, дремавшему во мне, и при этом сохранить облик успешной женщины.

Я убила его просто потому, что захотела.

Я сделала это, потому что лишить его высокомерия и заменить его смертельным ужасом вознесло меня на вершину того, что смертная женщина может испытать в плане божественности.

Право решать, жить или умереть, — самый смертоносный и опьяняющий наркотик из всех.

И я полностью его приняла.

Я перешла к следующему щиту. Банкир. Затем к следующему. Местный сенатор, избежавший обвинений в педофилии.

Девятнадцать портретов на этих стенах (семнадцать из них — мои жертвы, плюс прокурор с автострады, которого я изувечила баллонным ключом). Каждое лицо на этих стенах дарило мне мгновенный, мощный выброс моего наркотика.

А Аугусто, мой возлюбленный надзиратель, собрал, замаскировал и прикрыл все это ради меня.

— Ты больше не плачешь, — его голос нарушил мертвую тишину подвала, дрожащий, звучавший в нескольких шагах за моей спиной.

Я медленно повернула голову, волосы скользнули по плечам.

Аугусто все еще стоял у лестницы, но выпрямился.

Его лицо представляло собой неразборчивую картину, где смешались невротическая одержимость, психологический ужас и безграничное восхищение.

Он уловил едва заметную перемену в моей осанке. Стал свидетелем того рокового мгновения, когда моя уязвимость испарилась в ледяном воздухе, уступив место первобытной тьме, вновь заявившей свои права в моих глазах.

Я сделала шаг в его сторону.

— Ты говорил там, на асфальте, что возвел эту бронированную крепость, чтобы защитить меня от самой себя. — Звук моего голоса отразился от звукоизоляции подвала и больше не напоминал жалобные стоны потерявшейся женщины, а походил на медленное, ядовитое шипение кобры, готовящейся броситься на добычу. — Ты утверждал, что моя жажда крови взяла верх над всем остальным. Я убила того прокурора на автостраде не потому, что он заслуживал божественного возмездия, а просто потому, что он встал на моем пути и угрожал раскрыть мою тайну.

Аугусто сглотнул. Его оборонительная поза ослабла, широкие плечи поникли.

— Это чистая правда. Ты окончательно распрощалась со своим моральным компасом, Катарина. Ты променяла романтический идеал мстительницы на грубое наслаждение убийством. И в тот вечер ты до смерти перепугалась. Вся в крови, ты со слезами умоляла меня стать твоим надзирателем, пока ты не сорвалась и не набросилась на первого встречного.

Я остановилась меньше чем в метре от него и склонила голову, разглядывая с ног до головы этого великана, который продал свою душу, выбросил безупречную репутацию на помойку и разрушил собственное душевное равновесие, чтобы стать цербером моего личного ада.

Мастерство Аугусто в кибернетике и судебной медицине, помноженное на его олимпийское хладнокровие, внушало уважение. Он был идеальным сообщником.

Провидческим чистильщиком. Совершенным рабом на службе у такого поврежденного разума, как мой.

Я неторопливо подняла правую руку. Мои горячие пальцы скользнули вдоль его сжатой челюсти, лаская шершавую кожу с показной нежностью, которая так не вязалась с окружавшей нас бойней.

Он закрыл глаза от моего прикосновения и глубоко выдохнул, отдаваясь целиком и полностью моей губительной ауре.

— Я не жалею ни об одном из них, Аугусто, — прошептала я. Приговор сорвался с моих губ бесповоротно и окончательно.

Он тут же распахнул глаза. Шок взорвал его темные зрачки, словно витрину, разлетевшуюся на осколки.

— Что? — выдохнул он надтреснутым голосом, черты его лица исказились от растерянности и отчаяния.

— Глядя на эти доски на стенах… вглядываясь в изувеченные тела, кровь с которых ты смыл и которые ты ради меня предал земле…

Мои губы растянулись в ледяном оскале, той самой макиавеллиевской ухмылке, что застывала на моем лице в тот дождливый вечер на автостраде.

— У меня нет ни тени сожаления. Я не испытываю ни малейшего отвращения к тому, что сделала с их плотью, костями и жалкой жизнью. Единственное, в чем я признаюсь глубоко внутри… так это в том, что слишком долго скрывала, насколько мне это нравилось, насколько я ликовала, совершая все эти деяния.

Могучее тело Аугусто застыло. Его дыхание прервалось.

Он едва заметно отпрянул, задыхаясь, словно пораженный самим воплощением дьявола.

Но он не отступил к лестнице. Не сбежал.

Его корни слишком глубоко переплелись с моими, чтобы когда-либо подняться на поверхность и вновь увидеть дневной свет.

— Катарина, умоляю тебя… — взмолился он, его голос надломился от горя. — Мы же договорились, что это прекратится раз и навсегда. Дом — наше убежище. Там, наверху, мы ведем спокойную, безопасную жизнь.

— Дом — наше охотничье ложе, — поправила я непререкаемым тоном. Моя рука скользнула с его челюсти на затылок, пальцы погрузились в темные волосы, вынуждая его склонить голову и встретиться со мной взглядом. — Ты проделал безупречную, хирургически точную работу, любовь моя. Ты собрал все данные, стер улики, избавился от тел и купил молчание полиции. Ты вел себя как верный сторожевой пес, но допустил одну колоссальную ошибку.

— Какую? — выдохнул он, завороженный хладнокровием, с которым я говорила о столь чудовищных вещах.

— Ты вообразил, что с помощью таблеток сможешь подавить мою истинную природу, — отрезала я, губы коснулись мочки его пылающего уха.

Я почувствовала, как его огромное тело содрогнулось с головы до ног, прижавшись к моей груди.

— Убийственный инстинкт не излечивается. Клиническая психопатия не лечится пилюлями, подмешанными в еду, и не стирается искусственной амнезией в уютной постельке с египетским хлопком. Ты лишь погружал ее в летаргию. А сорвав замок с Красной двери сегодня утром… ты попросту выпустил кракена из клетки.

Он опустил веки и склонил голову. Это было формальное признание его морального поражения.

Он с треском провалился в попытке оградить меня от моих собственных демонов, но его капитуляция перед моим безумием была безоговорочной.

Он любил меня в моем худшем проявлении: чудовищной, поврежденной, кровожадной, смертоносной.

— Чего ты ждешь от меня? — спросил он. Его голос звучал безжизненно и покорно.

Безжалостный магнат превратился в расчлененную марионетку в моих руках.

Я высвободилась из его объятий, не отрывая от него взгляда, и указала пальцем на лестницу:

— Запри вход наверху. Изнутри.

Его тяжелые шаги зазвучали в сторону бетонных ступеней. Несколько секунд спустя в подвале раздался резкий металлический щелчок — ключ из чугуна повернулся в замке Красной двери, замуровав нас в нашем мавзолее из бумаг и фотопленок.

Я направилась к массивному металлическому столу, стоявшему в центре и залитому резким светом потолочных неоновых ламп. На нем валялись снимки с моей последней охоты — фотографии прокурора с раздробленным лицом.

В тот момент, когда Аугусто спускался вниз и замер в полумраке, оценивая меня взглядом, в котором смешались благоговение и ужас, густая, липкая, жгучая волна затопила низ моего живота.

Эйфория откровения сплеталась с жестокостью увиденных сцен.