Пиксельный сок (ЛП) - Нун Джефф - Страница 41

— Мистер Картер?

Кто это сказал? Начальник? Кинси?

— Картер! Вы в порядке?

Нет. Покалывание. Дрожь. Это происходило. Происходило снова.

Кажется, я что-то сказал. Должно быть, так. Наверное, сказал.

Я будто очнулся — снова в машине, теперь мы мчались по мосту обратно в Манчестер, волны внизу, волны внутри меня, тень где-то, где-то…

Сзади нас преследовали другие машины, мигалки вспыхивали в воющем тумане сирен, как запоздалые мысли. Кинси сидела сзади со мной, уговаривая быть сильным, держать связь открытой.

Держать…

— Просто найди этого ублюдка, — сказала она.

Двадцать пять лет назад — в декабре, в последний его день — на парковке бисквитной фабрики был найден задушенный и изнасилованный мальчик одиннадцати лет. К телу, точнее, прямо к плоти, была булавкой приколота поздравительная открытка, внутри которой было написано: «С Новым годом, Билли». Под текстом — грубый рисунок сердечка, пронзённого стрелой Амура ровно пополам.

Несмотря на тщательное расследование, арестовать никого не удалось.

Ровно через год, снова в последний день декабря, была найдена новая жертва, на этот раз девочка того же возраста. Тот же способ умерщвления, то же поздравление: «С Новым годом, Дафна». То же разбитое сердце.

И снова — ни следа убийцы.

В последующие пять лет конец года омрачали аналогичные убийства. В прессе вовсю строили догадки, эксперты гадали о терпении — если это вообще подходящее слово — этого странного убийцы; какой же холодный, целеустремлённый ум способен так долго ждать между утолениями злого желания?

Где-то там, тень…

Наконец убийца совершил ошибку, и Томас Брейкхарт, тихий, благонравный программист, был арестован. Он охотно сознался в семи убийствах, объяснив их тем, что его собственные родители были убиты 31 декабря, когда ему было всего девять лет. Это была правда, и их убийство так и осталось нераскрытым, но в разбитых душах присяжных это не зажгло никакого света. Брейкхарта приговорили к пожизненному заключению.

Через несколько лет начались первые эксперименты по цифровой кастрации — только над пожизненными заключёнными и без огласки. Шесть добровольцев погибли на ранней стадии; погибли безвестными. Брейкхарт стал первым успешным результатом: его повреждённая, извращённая сексуальность была отделена от тела и записана на диск. Эту информационную чуму затем анализировали в тщетных поисках предупредительных сигналов.

Когда правительство наконец обнародовало процесс, либеральная общественность, как обычно, возмутилась, но в большинстве своём народ кастрацию поддерживал: месть была удовлетворена, по крайней мере, отчасти. Если убийц нельзя казнить, пусть с ними случится хотя бы это — таково было всеобщее чувство. Кампания правых привела к оговорке, согласно которой все извращенцы класса «А» должны подвергаться умерщвлению сексуальности.

Умерщвлению. Выключению. Очистке.

Спустя три года после вынесения приговора сексуальность Томаса Брейкхарта была стёрта из памяти главного компьютера тюрьмы. Человек остался один, кастрированный, с пятнадцатью годами до обещанного освобождения — в награду за участие в эксперименте. Пятнадцать лет, которые он провёл тихо, изучая математику в тюремной библиотеке, никогда не доставляя охранникам хлопот и демонстрируя все признаки исцеления.

Его выпустили в назначенный день — без помпы, без публичности, без единого слова для прессы. Втайне.

Ему должно было быть пятьдесят пять лет.

Где-то там тень, и, словно пёс, я шёл за своей тенью сквозь тьму. Сигнал Дагга был слаб, рассеян, возможно, уже повреждён. Кинси подгоняла меня, кричала на меня; иногда просто замолкала, хмурилась, позволяя мне настроиться. На улицах, конечно, толпился народ, дети гуляли допоздна из-за праздника — и это мешало; шум, вся эта безумная радость вставала на пути, будто лишь я один стоял между ними и наступлением ночи, шумными детьми, падением любви.

Преследование…

Я направил машину на пустырь, парковку за фабрикой. Я уже собрался выйти, но Кинси крепко держала меня. Сзади были другие машины с вооружёнными полицейскими, и они обыскали территорию. У них ушло минут пятнадцать, но я уже знал: след ещё витал здесь, но самой сути уже не было. Тень от тени, которая растворялась, как извращённое желание. Чтобы вырасти в другом месте.

— Ты знаешь, что это за место? — спросила Кинси. — Это то самое место, где он совершил первое преступление. Брейкхарт. Здесь всё началось.

Я смотрел в окно на чёткий силуэт фабрики, пока полицейская в ярости била по спинке сиденья:

— Да этот ублюдок устроил себе чёртов тур.

Следующий час мы потратили на объезд всех семи мест убийств. Каждое доступное полицейское подразделение было наготове. Тела не нашли, что было утешением; и никаких следов Брейкхарта, что утешением не было. На четырёх местах я уловил слабые сигналы, едва заметные дрожащие намёки, почти исчезнувшие, будто Дагг отчаянно звал меня угасающим голосом.

Где-то…

Когда обыскали последнее место, Кинси вытащила меня из машины. Она швырнула меня к стене и наставила пистолет.

— Это твой последний шанс, Картер, — прошептала она прямо в лицо. — Где он, чёрт возьми?

Я мог только медленно качать головой.

На меня давило это чувство холода.

Было уже за одиннадцать, когда мы добрались до полицейского участка. По пути мы заехали в убогую квартирку Брейкхарта. Там уже дежурили полицейские, будто охраняя ветхую груду оборудования на столе. Именно отсюда убийца совершил вторжение в тёмное цифровое сердце Монастыря. Я был так близко к гнезду носителя, и всё ещё не чувствовал ничего, будто Дагга здесь вовсе не было. Чувство потери накрыло меня тяжёлой тучей: безнадёжность, провал, гнев от того, что не смог, страх. Страх за детей.

В участке полицейские слонялись без дела, пили густой чёрный кофе в ожидании вызова, надеясь, что его не последует. Вызов, который будет означать, что худшее случилось. А большие часы на стене неумолимо ползли к полуночи, жертвы тысяч пристальных взглядов. Где-то болтались жалкие шарики и обвисшая растяжка «С Новым годом!». Со мной никто не заговаривал, на меня даже не смотрели. Если бы только часы могли быстрее доползти до двенадцати, может, тогда убийца не нанесёт удар, следуя установленной схеме.

— Откуда вы знаете, что это он? — спросил я, обращаясь в пространство. Кинси возилась с кофейным автоматом.

— Что?

— Брейкхарт. Взлом мог совершить кто угодно.

— Он оставил свой знак, разве нет.

— Что, открытку?

— Ага. На всех экранах, с анимацией — оторванное сердце, которое вращается.

— Любой мог оставить такое сообщение. Это же было во всех газетах…

— Сообщение… хочешь знать, что там было?

Я кивнул.

— «С Новым годом, Дуглас». — Кинси холодно рассмеялась, и я её не виню.

— Это моё второе имя. Джон Дуглас Картер. Поэтому он выбрал меня? Из-за имени? Украл меня, я хочу сказать. Украл моё…

— Он пробовал с другими. Со всеми заключёнными по имени Дуглас. Не срослось. Они сопротивлялись.

— Ох.

Дагг всегда был слюнтяем-рабом. Любой хороший хозяин бы подошёл.

— Просто найдите этого Дугласа, — сказал я. — Найдите всех детей по имени Дуглас, их родителей, предупредите…

Кинси смотрела на меня с отвращением, качая головой.

— Но как он это сделает? — спросил я. — Брейкхарт. Убить кого-то сейчас. Как он может? Возможно, не может. Возможно…

— Это так утешительно, Картер. Правда.

— Нет, слушайте. Это же не его сексуальность, верно? Его убили, отключили. Это моя. Я никогда не хотел причинять боль людям, тем более детям. Никогда. Он просто тело, оболочка. Желание не в нём, оно в тени.

— Тени?

— Сексуальности, гноме. — Я уже вскочил, возбуждённый. — Дагг мазохист, не садист. Что Брейкхарт будет использовать? Возможно, ничего. Возможно, он вообще ничего не может сделать!