Очнуться волчицей (СИ) - Айверс Наташа - Страница 6

Глава 5

Волчица

На этот раз подкралась к верёвке под навесом, где сушилось бельё. Оно чуть покачивалось на ветру, хрустело замёрзшими складками. Запах был слабый, мыльный — недавно стирали. Детских вещей не было. Только мужские рубашки, вытянутые трикотажные кофты, длинные шерстяные носки.

Я приподнялась на задние лапы и потянулась к одной из рубашек, но они висели высоко, перекинутые через верёвку и закреплённые деревянными прищепками. Стянуть не получались, пришлось довольствоваться корзиной, куда складывали грязное. Она стояла под лавкой, набитая скомканным бельём. Фу. Запах стоял крепкий — пот, мокрая ткань, немного плесени.

Я засунула морду и порылась. Большинство тряпок были жёсткие, вонючие, но одна рубашка — мягкая, байковая — почти не пахла. Только слабым потом и древесиной. Пожалуй, сойдёт.

Я вцепилась в неё зубами и быстро сбежала обратно, пока не заметили.

Арсен рубашке совсем не обрадовался. Насупился, сморщил нос:

— Фу. Она воняет! Прям как… как папины носки. — И потряс её перед собой с отвращением.

Я тихо рыкнула, чувствуя, как во мне вскипает раздражение.

— Мы же оборотни, — продолжал он, надув губы. — Нам не холодно! У нас горячая кровь, поэтому не мёрзнем даже зимой. И простудой не болеем. Никогда! Даже когда ходим по снегу босыми и без одежды.

Я только смерила его грозным взглядом. Холодный пол, сквозняки, деревянные щели — да и вид у него был такой жалкий: с синеватым носом и дрожащими плечами, что даже мои волчьи инстинкты подвывали от дискомфорта.

Даже услышав все эти объяснения, я не могла спокойно смотреть на него в таком виде, поэтому зло зашипела.

Он вздрогнул и моментально натянул рубашку через голову, всё ещё бурча себе под нос. Ткань села на нём мешком, рукава болтались до пола, как у пугала. Но лично мне стало чуть теплее даже просто глядя на него.

Я приказала сидеть тихо и, не дожидаясь ответа, снова выскользнула наружу.

Пробралась обратно в сарай. Стащила буханку хлеба, ещё в целлофане — он хрустел от мороза. А рядом — целый мешок яблок, в сетке. Пахли они кисло и сладко и в ту минуту — божественно.

Когда я вернулась, Арсен сидел, подтянув колени к груди. Увидев добычу, снова оживился и подбежал. Мы вдвоём, как двое щенков, грызли яблоки. Холодные, чуть сладковатые, они хрустели на зубах, разбрызгивая сок во все стороны.

И вдруг — Арсен остановился.

Обнял мою морду руками — маленькими, цепкими, с обкусанными ногтями — и уставился в глаза.

— Па-па… — прошептал. — Папа… Хочу к папе… Па-па… — повторял он снова и снова.

Я замерла. Понимала, что он просит, но не знала, как ему помочь. Где твой папа, малыш? Жив ли он? Кто он вообще? Где его искать?

Ответа не было. Только взгляд — такой верящий, такой беззащитный — и тонкие пальцы на моей морде.

Поев, Арсен вернулся в волчье обличье и снова, прижавшись ко мне, затих. Спал нервно — ворочался, всхлипывал, иногда поскуливал. Я не спала, сторожила его сон и прислушивалась к происходящему на улице. Рабочие ходили туда-сюда, занимаясь своими делами.

Я встала размять лапы и вдруг — захотелось встать в полный рост, на ноги, протянуть руки, заговорить по-человечески. Я сосредоточилась, думая о пальцах, ногах и голосе. Думала про себя: хочу быть человеком. Тело дрогнуло, под рёбрами закололо, по телу прошла болезненная волна, как будто что-то сдвигалось. А потом… отпустило. Я опустила морду, рассматривая свои волчьи лапы. Ничего не произошло. Лапы остались лапами. Я выдохнула. Нет, не могу… Не знаю, как вернуться в человеческое обличие, если я действительно оборотень.

Когда все трое мужчин вытолкали квадроциклы из сарая и отправились на них в сторону леса, я выждала ещё немного, до тех пор, пока не стихли последние отголоски моторов. А когда воздух снова стал неподвижным, выскользнула наружу.

Медленно, прижавшись к стене, подкралась к внедорожнику и заглянула внутрь через опущенное стекло. На переднем сиденье рядом с водительским — перчатки, термос, и… свернутый плотный лист с жирными буквами и линиями. Я вдруг вспомнила, как эта штука называется. Карта!

Я схватила её зубами. Аккуратно, стараясь не порвать, вытащила из машины и быстро вернулась на чердак сарая. Арсен шевельнулся, всхлипывая. Я легла рядом, а он положил ладонь на мою морду. Я закрыла глаза и задремала.

Второй раз проснулись уже вечером. Арсен доел остатки хлеба и несколько яблок. Я тоже грызла яблоко, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Люди, похоже, закончили работу и ушли в дом. Ни шагов, ни лязга железа, ни голосов.

Тишина.

Закончив трапезу, Арсен тут же начал болтать.

— А знаешь, как папа меня возил? На снегоходе! Мы ехали быстро-пребыстро, и снег в лицо! А я кричал: «Ещё!» — и смеялся. Папа держал меня, чтоб я не упал. У него рука вот такая! — он вытянул свою руку и гордо развёл пальцы. — Почти как у медведя!

Я лежала, положив голову на лапы, смотрела на него снизу вверх и внимательно слушала.

Он говорил без умолку, путаясь и перепрыгивая с темы на тему. Сосредоточиться на его словах было нелегко.

— Я тогда ещё маленький был, — добавил он, подумав. — Ну… ещё меньше, чем сейчас. Вот такой. — Он показал ладошками размер хлебной буханки.

Он сел, зевнул, поджал ноги и продолжил, уже тише:

— А мама… Мама всегда пела. Когда мне спать надо было или страшно. Она меня обнимала… Мама тёплая. И пахнет булками.

Он замолчал, и его губы дёрнулись, поджались. Я напряглась, но малыш так и не заплакал. Просто продолжил рассказывать, перейдя на шёпот:

— Мы ехали к дедушке… Он — мамин дядя. Фургон открылся. Кричали. У мамы была… — он ткнул себе пальцем в живот, — … дырка. И кровь. Красная. Я испугался и спрятался под кресло.

Я почувствовала, как шерсть на загривке встала дыбом. Я вспомнила женщину из фургона, его мать, и её руку, протянутую ко мне.

— Маму зовут… — он на мгновение задумался, сморщил лоб. — Вире-на. Она красивая. Она… не просыпается, — выдохнул он еле слышно. — Она сейчас на небе?

Он поднял на меня полные надежды глаза, будто я могла знать ответ.

— Папа говорит… бабушка и дедушка на небе. Они — звёздочки. Смотрят на нас с неба и всё видят.

Я подползла ближе, легла рядом, ткнулась носом ему в плечо. Он обнял меня.

— Когда… схватили, — тихо начал он, не глядя на меня, — мама сказала бежать. Когда поведут пописать. А потом она… лежала. Я хотел позвать папу. Очень-очень. Но не знал, где его найти. Я побежал, как она сказала. Но меня всё равно поймали. А потом… тебя бросили к нам. Ты была… вся поломанная. И плохо пахла.

Чтобы отвлечь его от воспоминаний, я вытащила из угла карту. Ту, что забрала в обед из внедорожника. Увидев линии, шоссе, мальчик расстроился

— Я не умею читать… — пожал он плечами. — У папы есть такая маленькая… только на экране. В машине. Он пальцем тыкает, и она сама говорит. И стрелки мигают.

Он водил пальцем по карте, тыкал туда-сюда.

— Я не знаю, как найти. Но помню… папа говорил, что он самый сильный. Самый-самый. Во всём Рэдгрейве.

Арсен продолжал рассказывать про папу, про какого-то дядю, про то, какие они сильные. Что папа — серый волк, как он сам, а дядя — белый, как снег, и что они найдут его, обязательно.

Но я уже не слушала.

Его голос растворялся где-то на фоне, стал чем-то вроде далёкого эха.

А в моей голове гудело одно-единственное слово: «Рэдгрейв». Почему-то знала точно — нам надо было туда.

Глава 6

Волчица

Утро выдалось холодным и тихим. Сквозь щели в досках чердака доносился глухой стук металла, скрежет досок, хлопанье дверей и негромкие мужские голоса. В воздухе чувствовалась перемена: вместо привычного лесного духа хвои, дыма и снега появилась новая резкая нота — солярка, масло и горячий металл. Я проснулась раньше Арсена. Он ещё спал, свернувшись клубочком на рваном матрасе, подложив ладошку под щёку. Несколько раз ночью он вздрагивал, шептал что-то во сне, но не просыпался. Я коснулась его макушки носом и вдохнула его тёплый, сладкий детский запах. Я тихо выбралась из его объятий и подползла к узкой щели в стене.