Звереныш - Хоффман Рита - Страница 15

— Разрешение? — Вольф поднял голову и уставился на него.

— К тебе запретили приближаться. Чтобы не мешать. Но нам можно.

— Должны же у тебя быть друзья, — мягко добавила Анке. — Старухи хоть и ворчат, но по-своему уже привязались к тебе.

— Давно никого живого под госпожой не было, — добавил Витц.

«Никого живого? — подумал Вольф. — А как же сами Хеда и Герда?»

— Пойдем, попробуем отыскать что-нибудь интересное. — Троу схватил его за руку и рывком поднял с земли. — Знаешь, там, у заводи, я видел во-от таких…

Возвращение в Альтфурт стало для Вольфа потрясением. Когда Герда позвала его прогуляться, он думал, что они снова отправятся собирать корни и листья, но тропа под ногами довольно быстро исчезла, а лес расступился, сменившись пустошью. И лишь разглядев впереди знакомые стены, он остановился и хмуро спросил:

— Вернешь меня?

Герда посмотрела на него через плечо и бросила:

— Глупости. Никого возвращать я не собираюсь.

— Тогда зачем идем туда?

— Чтобы тебя учить, звереныш.

— Я знаю город. И людей. Там нет ничего…

— Умолкни и шагай.

Все его существо противилось, ноги налились тяжестью. Он не хотел возвращаться, не хотел видеть знакомые улицы и чувствовать запах испорченной рыбы. Но он шел, искренне надеясь, что Герда не обманула его. Видеть мать он не хотел тоже.

Вольф покинул Альтфурт весной, и за прошедшее время в городе ничего не изменилось. Где-то глубоко внутри он надеялся, что сумеет взглянуть на серые каменные дома иначе, увидеть в них хоть что-то приятное, однако испытал лишь разочарование: едва они вошли в ворота, как в нос ударил знакомый запах нечистот и рыбьих потрохов. Солнце будто обходило это место стороной, оставляя его в вечной тени, превращая и без того безрадостный пейзаж в мрачную картину медленного упадка.

Герда привела его на рынок. Она подходила к деревянным прилавкам и делала вид, что интересуется мясом и бледными овощами, но Вольф видел, что разглядывает она вовсе не товары, а тех, кто их продает.

— Видишь кольцо? — шепотом спросила она, толкнув Вольфа острым локтем.

Он видел — неаккуратный, грубый металлический ободок, вовсе не напоминавший украшение, сдавливал толстый, покрасневший палец рыбака.

— Он болен подагрой. — Герда хмыкнула.

— Откуда…

Отведя Вольфа подальше от людей, Герда приобняла его за плечи и зашептала:

— Если уж заболел подагрой, самое верное средство облегчить недуг — попросить у знающей женщины заговоренный гвоздь, на котором кто-то повесился. Жаль только, знающих женщин теперь называют колдуньями…

— Что такое подагра? — решился спросить Вольф.

— Недуг господ. Жрать нужно меньше, чтобы не болели кости, вот и все, — пробормотала Герда.

Продолжая бродить по рынку, Вольф вглядывался в лица прежних соседей и удивлялся тому, что никто из них его не узнает. Более того, ему казалось, что люди вовсе смотрят сквозь него, будто он вдруг лишился тела и стал бесплотным духом.

— Кто называет знающих женщин колдуньями?

— Факельщик.

— Почему?

Герда бросила на Вольфа странный взгляд, прежде чем ответить:

— Потому что люди Светочи видят только свет и тень. Чудо — это хорошо. Чудеса творят их святые и сама Светоч. Колдовство же всегда связано с чем-то древним и злым, то есть с самой тьмой. Так они думают.

— А ты как думаешь?

— Удивительно разговорчивый ты сегодня… — Герда плотнее запахнула плащ, будто замерзла, несмотря на летний зной. — В мире и света, и темноты поровну, и то, что Факельщик призывает отрицать как злое, порой вовсе не несет в себе зла.

— Сложно, — признался Вольф. — Не понимаю.

— Куда уж тебе, — буркнула Герда. — Ладно, смотри… Если Факельщик исцелит больного, он сотворит чудо — так они считают. Но если больного исцелит знахарка, провидица или колдун — они сотворят это с помощью темного искусства. Колдовства. Понимаешь?

— Но какая разница, если больной выздоровел? — искренне недоумевая, поинтересовался Вольф.

Герда неожиданно обняла его за плечи и крепко прижала к своему боку. Она долго молчала, уводя его все дальше от рынка, и, лишь убедившись, что рядом никого нет, загадочно произнесла:

— Выходит, я в тебе не ошиблась.

Они еще немного побродили по Альтфурту, благополучно обойдя улицу, на которой стоял дом матери Вольфа. Герда молчала, а на любую попытку начать разговор лишь отмахивалась, что было странно, ведь она то и дело напоминала Вольфу о том, как важно научиться «по-человечески владеть словом». Впервые за все время их знакомства Герда не пыталась втянуть его в беседу, отмалчивалась и раздраженно пинала камни, попадавшиеся на пути.

Когда стены Альтфурта остались позади, она вдруг заговорила. Ее голос звучал хрипло и низко.

— Я должна была рассказать тебе о болезнях и о том, как их исцеляют знающие. Должна была научить тебя определять хворь по виду человека. Но…

— Но?.. — осторожно повторил Вольф, когда она замолчала.

— Хеда меня поколотит, но я расскажу тебе о сейде. О силе, которую тебе придется принять, хочешь ты того или нет.

Слова тяжелым грузом опустились на плечи, Вольф сгорбился, ощущая их вес.

Герда шла вперед долго, а остановилась только у странного вида дерева, раскинувшего ветви на вершине небольшого холма. Она указала на него и бросила:

— В него ударила молния, но ствол снова сросся. Видишь дыру? Если сказать нужные слова, а затем велеть больному протиснуться сквозь эту дыру, болезнь останется в дереве. Но вернемся к сейду.

Вольф сел на землю, прислонившись спиной к изуродованному молнией стволу. Герда стояла перед ним, прямая, словно стрела. Обычно сведенные старостью плечи расправились, вся ее фигура стала выше, ровнее.

— О том, как петь и видеть Завесу, ты узнаешь позже. Сейчас я покажу тебе, чем ты заплатишь за силу.

О том, что придется платить, Вольф помнил, но почти не задумывался, потому напрягся и всем телом подался вперед, боясь упустить даже слово из речи хагазуссы. Но Герда не стала ничего говорить. Вместо этого она медленно спустила плащ с плеча, впервые обнажив тело.

И Вольф увидел. Увидел и в то же мгновение отчаянно пожелал как можно скорее забыть вид пульсирующей обожженной плоти и вздувшихся зеленых вен, змеящихся под растрескавшейся кожей, словно корни больного дерева. От тела хагазуссы поднимался бледно-изумрудный туман, словно оно выпускало в воздух споры, а запах, ударивший в нос, Вольф сразу опознал — так пахли люди, навсегда закрывшие глаза в Голодную зиму.

— Убери! — Засучив ногами, он попытался отползти, но лишь сильнее прижался спиной к стволу. — Закрой!

— Смотри, звереныш, — безжалостно велела Герда, делая шаг к нему. — Смотри и запоминай, чем платят те, кто ходит к Завесе. Ей не нужно золото, ей не нужны королевства. Она берет плоть владеющего сейдом и искажает ее по своему образу.

— Не подходи! — Вольф завизжал.

Голос сорвался в жалкий скулеж, пальцы взрыли землю, он сорвал ноготь, пытаясь отползти, скрыться от заразы, покрывавшей тело хагазуссы, но не мог отдалиться от нее ни на шаг. Вонь холодных тел мертвецов забила ноздри, он задыхался, задыхался до тех пор, пока не закатились глаза, пока под веками не воцарилась блаженная темнота.

Глава 7

— Какой сегодня день, звереныш?

Подняв голову, Вольф задумчиво прикусил кончик пера.

— Фрайтаг[10]. День колдовства и судьбы, — ответил он.

— И что это значит?

— Что пора переодевать мандрагору.

— А он начинает что-то понимать, да? — Хеда хрипло закашлялась. — А месяц? Какой сейчас месяц, мальчик?

— Аранманот[11]. — Выдохнув, Вольф опустил взгляд на исписанный неровным почерком кусок пергамента. — Месяц жатвы.